Большой, грязновато-жёлтый автобус медленно полз по запылённой серой дороге, покрытой глубокими выбоинами, натужно поскрипывая, покрякивая и изредка вздыхая, словно человек давно и тяжело больной бронхитом. За мутными, в потёках стеклами, обрамлёнными синими в мелкий красный горошек занавесками, скучно и однообразно тянулись зелёные поля, засаженные кукурузой и картофелем, иногда сменяясь жидкими лесополосами. В полупустом салоне стоял противный едкий запах бензина и чего-то кислого. Я размеренно тряслась на заднем жестком сидении под громкий храп какой-то полной, грузной женщины в вязаном, жарком не по погоде платке, с корзиной, наполненной всякой бытовой мелочью. Лениво жужжали мухи, и так же лениво шевелились в моей голове мысли, наполненные тяжёлыми воспоминаниями. Я ехала в село Нечаево, убого примостившееся в трехстах километрах от города. Когда-то богатое, хлебосольное, сейчас оно омертвело, жизнь остановилась, завязла в омуте предрассудков, отсутствия технического прогресса и былых времён. Оттуда бежала молодёжь, проклиная и усиленно стараясь забыть родное местечко, пристроиться на хорошую работу и жить в своё удовольствие. Так, год за годом, пустело Нечаево, но продолжало пыхтеть и оставаться на карте незаметной точкой. Мне было здесь хорошо, уютно, ведь я любила покой, лес, аромат свежескошенной травы и сухого сена, перезрелых яблок, вечерней фиалки, с неуловимой тонкостью витавший в воздухе. А ещё здесь всегда можно было спрятаться от проблем, внезапно врывавшихся мглой в светлую жизнь и оставляющих глубокие черные дыры, заштопать которые можно лишь горячим чаем на лечебных травах и сдобными булочками бабки Ефросиньи да диким, неудержным смехом соседского мальчишки. Как-то всё не так, по-доброму что ли все, не знаю, только приятно очень. Друзья кричали: «Сумасшедшая, едешь на все каникулы в беспросветную, Богом забытую дыру». А я думала, что это мир сошел с ума. Себя я представляла ночным мотыльком, летящим на яркий огонь, пытаясь согреться и обжигая крылья. Больно. Родители забыли о моем существовании, увлечённые ссорами, громкими криками, эксцентричными поступками, по масштабам давно уже напоминавшими военные действия. Смотреть, как мама бьёт посуду, громко рыдая в голос, а отец хватается за сердце, надрывно ругаясь басом, у меня не хватило сил. Дружная семья распалась, съедаемая упреками, обвинениями, построенная только на любви к единственному ребёнку, они не выдержали, они просто убивают друг друга, сжигают ненавистью и морят едкими высказываниями. Как там у Маяковского? Любовная лодка разбилась о быт, с тобою мы в расчете. Страшно. Банально. Глупо. Но, правда. Такова жизнь. Двери автобуса с трудом открылись, и я наступила на глубокий слой дорожной пыли, мягким ковром устилавший обочину. Дышать стало нечем, казалось, воздух можно было разрезать, настолько тягуче и противно он висел над тобой, словно тяжёлая глыба. Неудивительно. Стоял разгар июля. Солнце палило нещадно. Иссохшая земля не видела ни капли дождя, безоблачное небо будто смеялось, щеголяя васильковым цветом. Шаги почему-то отдавались гулким эхом, сердце громко бессильно барахталось в груди, губы пересохли. А вот и хата бабы Фроси. Покрытая желтой, старой соломой, белёная, с синими ставенками, геранью, сиротливо притаившейся за оранжевой занавеской, окруженная деревянным, невысоким заборчиком с покосившейся калиточкой, она, нарядная, простая, отличная от серых хмурых «этажек» города, была самым милым местом на планете. Неподалеку две гнедые кобылы мягкими губами щипали спаленную жарой, вялую траву. Я вошла в удивительно прохладные сенцы, наполненные запахом парного теплого молока и печёной сдобы, и услышала суетливые шаги. « Дарья, внучка, как же я рада! » - заботливо кудахтала Ефросинья, улыбаясь широким мягким лицом и большими глазами, живыми, обрамленными глубокими от нелёгкой жизни бороздками морщинок. « Ой, а худющая-то, куда ж мать смотрит?»- покачала она седой головой. Я слушала, плача от счастья. Дома. Я дома. Теперь хорошо, все обязательно будет хорошо. Полная, хозяйственная, очень уютная, добрая бабушка Фрося, думалось, жила здесь с основания Нечаева. Но на самом деле ей шёл лишь семидесятый год, что не так уж много, ведь в селе не знали никаких хворей, кроме болезни зубов да легкой простуды. Работящий, веселый, гостеприимный был народ. Дед Матвей, с которым в благополучном, долгом, с радостями и бедами, но, безусловно, счастливом браке прожила Ефросинья, ушёл на небольшое пастбище неподалеку от маленького озерца, облюбованного подростками для купания и игр. « Садись, Дарья, садись, сейчас я тебе пирога отрежу, голодная, небось,» - суетилась Фрося. « Бабушка, не надо, посиди со мной, расскажи, как у вас дела», - схватила я её за пухлую, маленькую руку, боясь, как бы все волшебство и радость не растворились. « Да что говорить, Дашенька,- неторопливо завела она рассказ, - беда у нас. Дождя уже два месяца нет, изнемогает земля, урожай горит, я уж не знаю, что и будет… Ну, тебе-то это неважно, пойди приляг, подремай часок, а потом дед вернётся, мы в лес отправимся, цветов соберём, там сейчас красиво очень, а я на луг сбегаю». Я задумалась. Действительно, жизнь в селе теплилась только благодаря огородам и большому сбору ягод, грибов, успешно продававшихся на рынке в городе в конце августа и осенью, и отсутствие дождя могло стать серьёзной проблемой для местных. Да, не задалось лето. Удивительно, как все ждали дождя. В городе неприбитая пыль клоками носилась по вымершим улицам, духота и смог отступали лишь с приходом позднего вечера, а в деревеньке все было гораздо серьёзнее. « А-а-а-ай, Дашка, Дашка, приехала!!!» Пронзительный крик разрезал тишину. Я подскочила. Как же долго я спала! За окном сгущались сумерки, у печи возилась баба Фрося, голова болела невыносимо, с трудом разлепив веки, я разглядела Мишку, моего маленького друга, восьмилетнего заводного мальчугана, славившегося своей разбойной, непослушной натурой. « Тихо тебе, Миша, внучку разбудишь,»- возмутилась бабушка. « Да чего спать? Вот заснешь, Дашка, и жизнь свою проспишь,»- расхохотался озорник. Я удивилась: « Это как?» Миша сверкнул глазами: « А так! Проснёшься тридцатилетней старухой.» Смех вырвался из меня с силой разорвавшейся бомбы, Ефросинья сквозь улыбку проворчала: « Придумаешь же ты, Мишка, глупость всякую.» В хату вошёл дед Матвей, усталый, но радостный .« Ой, внученька приехала,» - сказал он, целуя и обнимая меня. Батя или Евграфыч, как называли его местные, на селе был очень уважаемым человеком, жители Нечаева любили Матвея за спокойный, рассудительный характер, в любых ситуациях холодный здравый ум, за мужество и недюжинную силу, крывшуюся в худой груди и сухопарых, жилистых руках. Полностью седой, старый, повидавший много на своём веку, он олицетворял собой мудрость и неподдельное добро, ярко-голубые глаза его до сих сохраняли живой огонёк. Даже самые резвые, напористые и драчливые мужики утихомиривались при нём. Дети стариков давно уехали из села и забыли про своих родителей, поэтому они искренне считали меня внучкой с того момента, как мы случайно познакомились в лесу два года назад, когда я, безнадёжно заблудившись, отчаянно звала на помощь. « Дед! А, дед, я знаю, почему дождя нет. Это всё из-за Остапчихи , да?» Неизвестное имя резануло слух, мне стало до жути любопытно. « Мишка, осядь, не говори ерунды», - вспылил всегда меланхоличный Матвей. « Нет, дедушка, расскажи, расскажи», - заныла я, зная, сколько интересных преданий, легенд, историй про лешего, лесную бабу, домового и духов ходит по селу. «Дарья, глупости все это! Михей, чего девку зря взбаламутил?» « Дед, да ладно, пусть послушают!»- вмешалась Фрося, любившая неторопливое повествование Евграфыча. « Ну, так и быть, молодёжь, садитесь поудобнее». Мишка притаился на лавке не дыша, боясь спугнуть миролюбивый настрой деда, я поджала под себя ноги на печи и с нетерпением приготовилась узнать длинную, интересную историю. Ефросинья, улыбаясь, прислонилась к косяку, все замерли в предвкушении, откашлявшись, Матвей начал: «Давным-давно, когда ныне бедное Нечаево было богатейшим селом в триста домов, приехала сюда молодая девушка. Красивей её никто не видывал, стройная, гибкая, словно веточка берёзы, румяная, как наливное яблочко, сладкоголосая певунья смотрела на мир черными омутами глаз, окруженных густыми ресницами, а длине и силе смоляных кудрей могла позавидовать любая баба. Поселилась красавица на окраине села в заброшенной хате, быстро привела её в порядок, работа у неё горела в руках, все удавалось, завела она небольшой огородик, ходила к общему колодцу за водой, а вечерами долго блестел огонёк за окном её дома. Только вот замкнутая она была, нелюдимая. Некоторые наши бабы, завистливые, жившие сплетнями, сразу же стали молоть языками, перемалывать да науськивать местных, что грубиянка эта девушка, не уважает никого. Да только их не слушали жители Нечаева, зная вздорный нрав сорок. Крепко полюбилась красавица Остапу, молодому юноше. Хороший парень был, работящий, умный, собой недурен. Стал он к ней захаживать, а она его не гнала, да и близко не подпускала. Только нехорошее было это чувство. С пареньком неведомое творилось, чёрен стал от любви, что-то будто его изнутри точило, пить начал, дом забросил, замкнулся в себе. Местные мужики к нему уж и так и так, расспрашивали, помочь пытались, а он ни в какую. Бабы, понятное дело, опять языками замололи, что такой красавец пропадает, наши девки без женихов сидят, а эта приезжая изводит первого парня на деревне. А потом ещё хуже приключилось да у всех на глазах. Шла девушка за водой, подбегает к ней Остап, сбил коромысло на землю и кричит: « Убью тебя, никому не доставайся», кинулся на неё с ножом, мужики еле оттащили, а красавица смеётся громко, даже как-то зловеще, сверкая черными очами: «Ты не нужен мне, Остап, мне никто здесь не пара, а за угрозы свои ты ещё ответишь». Подняла коромысло и ушла. Потом парень пропал. На третий день всё село всполошилось, собрались и пошли искать Остапа, но было поздно, нашли его возле дерева в глубине леса, задранного медведем. С тех пор и стали называть девушку ведьма Остапчиха, имени-то её никто не знал. Что уж там произошло? Мы не ведаем, до сих пор гадаем, только на следующий день пошли бабы к ней, кричали, грозились сжечь её, а сильно Остапчиха разозлилась. Некоторые потом рассказывали, будто видели беса в её глазах и рога на голове. Ой, да мало ли чего придумают! И закричала ведьма: « Вымрет ваше село! Чтоб вам дождя не было, чтоб дети ваши гибли, чтоб вы сгинули!» Плюнула, хлопнула дверью хаты, бабы растерялись и убежали в испуге, а когда опомнились, след девушки простыл. С тех пор никто её больше не видел, правда то или ложь, но каждый год в эту самую пору нет нам дождя. Это только легенда, не стоит ей доверять, хотя прислушиваться надо»,- закончил свой рассказ Матвей. Мы сидели, подавленные. « Что же вы, ребята…»- конец фразы потонул в грохоте, я подумала, что на крышу упали огромные валуны, и, как минимум, их было сто. Баба Фрося и дед выбежали на улицу, мы с Мишкой - следом, испуганные. А в небе сверкала молния, прорезая тёмное небо ярко-оранжевым стальным мечом, рассыпаясь на тысячи мелких искр, играя золотыми нитями, разряжая застоявшийся воздух. И вдруг полился дождь, потоки воды, бурля, крича, воя, в дикой пляске обрушились с почему-то безоблачного неба, на котором перекатывался желтый серповидный месяц. Из всех хат выбежали люди, дети визжали и брызгались, а взрослые застыли в немом восторге, не замечая, как по лицам ручьями стекает животворная влага. Земля вздохнула. «И разверзлись хляби небесные»,- подумала я. Вот оно, счастье, теперь всё будет прекрасно, всё наладится. А дождь все шёл и шёл, смывая беды и страдания, очищая и наполняя людей жизненным светом и радостью. Как же всё-таки хорошо то, что хорошо кончается.

Степанова Анастасия, 16 лет, ст. Крыловская

Рейтинг: 24