Посвящается ветерану Великой Отечественной
войны Быковскому Леониду Васильевичу
...Я вам жизнь завещаю,-
Что я больше могу…
А.Т.Твардовский.
***
В печке потрескивают поленья. Пахнет смолой, сухим теплом. На столе лежит книга «Великая Отечественная война 1941 -1945г.», толстая-претолстая, потрёпанная. Дедушка читает её всегда: уже более пятидесяти лет, как говорит бабушка. Это занятие он проделывает после обеденного чая, иногда по вечерам, когда все домашние уходят из кухни, а он остаётся один на один со своими воспоминаниями. Дедушка никогда не рассказывает о войне, словно её и не было, или он на ней не был. Но почти каждый день в тёплое время года, когда расцветают в домашнем палисаднике цветы, он вместе с внучкой Машей носит букет к памятнику. Там, на серых, пыльных плитах выгравированы имена погибших на войне односельчан. Дедушка подолгу стоит, вчитываясь в эти фамилии. Он мало кого знает, потому что приехал в это село незадолго до войны. Окончив медицинское училище, они с женой по распределению попали из города в село, здесь и прижились.
Вот и теперь дед пьёт чай, перелистывая страницы потрёпанной книги. В комнате тихо, только слышно потрескивание дров в печке.
1
- Дедушка, зуб болит,- вдруг раздаётся голосок внучки.
Дедушка не сразу возвращается из своей книги.
-Зуб болит, – повторяет Маша.
- Зуб?- переспрашивает он и переводит свой взгляд на внучку.
Дедушка внимательно смотрит на неё, как будто что-то вспоминая, затем просит её открыть рот и внимательно заглядывает туда. Он не стоматолог, а просто сельский доктор, фельдшер, который лечит все болезни: и ветрянку, и гипертонию, воспаление лёгких и ангину, и ещё много разных болезней.
- Придётся дёргать, - заключает он,- совсем рассыпался твой зуб. Много сладкого ешь.
- А ты можешь его выдернуть? – безбоязненно спрашивает Маша.
- Я?.. Когда-то давно дёргал, там… - и он неопределённо машет рукой.
- Да где там? – спрашивает девочка и смотрит в том направлении, куда махнул дедушка.
- На войне… - после непродолжительного молчания говорит он. – Много времени прошло с тех пор. Да и нужда заставляла не только зубы дёргать.
- Ты никогда не рассказывал про войну и про то, что зубы дёргал. А кому дёргал, немцам?– не унимается внучка.
- Эх ты, глупая,- улыбается дедушка, - немцам. Я же не немцев лечил, а своих раненых русских солдат. Понятно?
- Понятно. Дедушка, а расскажи что-нибудь про войну, как солдат лечил. Ну, пожалуйста, ну хоть разочек, пожалуйста, - умоляюще просит Маша.
Он смотрит в окно. На улице идёт снег, его крупные хлопья медленно ложатся на дома, на деревья, на землю. Дедушка переводит свой взгляд на печку, берёт кочергу и ворочает догорающие угольки, долго смотрит на огненные головёшки, которые шевелятся как живые, потом сажает рядом с собой внучку и начинает рассказ.
***
Мы с твоей бабушкой окончили училище, приехали сюда и только-только начали обустраиваться на новом месте, как началась война. В 42-м призвали меня на службу. В военкомате посмотрели мои документы, увидели, что я фельдшер, и отправили на фронт помощником врача.
- А что же ты, дедушка, в немцев не стрелял что ли? – перебивает деда внучка.
- Немцев?.. Я раненых с поля боя выносил, вывозил, как получалось. Идёт бой, под
2
пули лезть вроде бы опасно, а ждать тоже нельзя. Раненым сейчас помощь нужна, а ни когда немцы стрелять перестанут. Вот и приходилось где ползком, где на себе выносить бойцов с поля боя. Летом ещё ничего, а зимой туго приходилось. Снег белый, ты перед немцами как на ладони лежишь, а медлить нельзя: каждая минута жизни человеческой может стоить. Доставал ещё и мороз. Раз помню зимой 43-его стояли мы недалеко от одной деревушки. А тут морозы такие ударили, что иной раз за 40 переваливало.
Немного поприжали наши бойцы тогда немцев, отступили они километров на десять за село, в котором мы тогда квартировались. Так вот, несколько дней наш батальон ждал приказа двинуться вперёд. Мы уже и санчасть свою сворачивать было начали. А тут немцы опять о себе напомнили.
Раз уже под вечер заметил наш караульный дядя Гриша, как кто-то по полю за селом как будто бы ползает. А тут ещё как на грех снег повалил такой, что не видно ничего. Хотели разведку выслать, но до утра решили подождать. Караул только усилили, и приказ был отдан смотреть в оба, при малейшей опасности поднимать батальон в ружьё.
- А кто такой дядя Гриша? – опять вмешивается Маша.
- Дядя Гриша?.. Уважаемый человек в батальоне был. К нему и командиры прислушивались. Дельный человек. А для нас, молодых, он вместо отца был. И мне помогал: то сахарку отсыплет, то чаем горячим угостит, то картошки или хлеба где-нибудь раздобудет и нам нет-нет да и сунет. Сдружились мы как-то с ним. Он меня Василичем называл. По имени отчеству как-то несподручно: молод я ещё был. А Василичем называл, уважал, что «почти» доктор.
Первую зиму на фронте мне туго приходилось: морозы стояли крепкие, а я в одной шинелишке лёгкой, да в кирзовых сапогах. Плохо было с обмундированием. Дядя Гриша увидел однажды, как я с нашим санитаром раненого на носилках по сугробам тащу, посмотрел он на мою обувку да только головой покачал. А где-то через неделю приносит он мне валенки, не сказать что бы новые, но хорошие, крепкие, а, главное, просторные, чтобы портянок побольше подвернуть можно было. За эти валенки до сих пор ему благодарен, тысячу раз я про них вспоминал. А однажды приходит к нам в санчасть мой дядя Гриша, бледный, измученный и просит: « Выдерни мне зуб, Василич, Христа ради, всю душу он мне вымотал».
Я, признаться, оторопел: не дёргал ведь никогда зубов, не приходилось раньше, а отказать не смог, побоялся как-то дядю Гришу обидеть. Он ведь ко мне как к сыну относился. Не подал тогда я виду, что побаиваюсь, прокипятил инструменты как положено, налил спирту стакан, дал ему выпить: другого обезболивающего не было. И получилось ведь, выдернул я ему зуб. Дядя Гриша даже не пикнул. То ли на самом деле не больно ему было, то ли просто меня подбодрить хотел. Только тогда благодарен я ему был, что робости моей юношеской не заметил. Потом ещё ходил среди бойцов да хвастался: «Вот какой у нас доктор славный».
3
Так вот, той ночью 43- его, когда дядя Гриша в карауле стоял, немцы воспользовались темнотой и метелью и заминировали поле, отделяющее деревню от леса. А наутро они открыли огонь по нашим укреплениям. Мы поднялись и орудия настроили. Только было хотели вперёд двинуться, как подорвалось на этом поле несколько наших солдат. Немцы постреляли ещё немного и замолкли, видно боялись злить нашего брата. А наши солдаты решили за этот лесок переправиться да разведать что к чему.
Пошли вперёд минёры. Да только разминировали они узенькую дорожку, чтобы перебраться к рощице, где немцы залегли. Как только ушла разведка, командир приказал взводным проверить боеприпасы, подготовить орудия, раздать солдатам патроны и гранаты. Радисты проверяли связь, санитары тоже делали свои приготовления. И вот после обеда, ближе к вечеру вернулась разведка и доложила обстановку, что так мол и так, немцы ждут подкрепления и готовятся к наступлению. Медлить было нельзя. Батальон тут же поднялся. Решено было атаковать первыми. Уже сгущались сумерки, когда наши бойцы переправились через минное поле.
Оставшиеся на всякий случай прикрывать тыл человек десять и мы, санчасть, с замиранием сердца ждали начало этого боя.
И вот раздались первые выстрелы. Сначала редкие, а потом всё чаще и чаще. Ударили из орудий. Содрогнулась земля…
Прошло около часа, а, может, и больше; невыносимо было сидеть и ждать. А вдруг там много раненых?! А вдруг нужна наша помощь?! Лошади были запряжены в сани, в любую минуту мы были готовы выдвинуться вперёд. Но приказа от командира не поступало.
Прошло ещё минут пятнадцать - кто-то показался на узенькой дорожке, ведущей к лагерю. Мы двинулись навстречу. Это были два бойца, они несли командира, раненного в ногу. Как только его перенесли в блиндаж, врач начал осматривать рану. Командир на ходу отдавал распоряжения. Из его путаного рассказа мы поняли, что нужно торопиться: немцы с минуты на минуты ждали подкрепления, а у наших заканчивались боеприпасы, и были раненые, нуждающиеся в скорой помощи.
Мы наскоро погрузили оставшиеся боеприпасы и двинулись в путь. Бойцы, которые принесли командира, шли впереди и направляли первые сани, за ними двигались все остальные. Постоянно раздавались взрывы, приходилось удерживать лошадей, чтобы их не понесло на минное поле. Чем ближе мы подходили, тем тяжелее становилось на сердце, всё страшнее представлялась картина боя.
Наконец мы добрались. Кругом царила неразбериха. Наши одерживали явное преимущество, теснили немцев, которых осталось не так много, но они отчаянно отстреливались и никак не хотели сдаваться.
Я, санитары и две медсестрички подтаскивали раненых к саням. Их было немного, но
4
некоторые имели очень опасные ранения. Я искал глазами дядю Гришу, о нём я думал с самого начала операции. И вдруг до моего уха донеслись стоны, которые больно полоснули по сердцу. Это был мой дядя Гриша. Он лежал на невысоком холмике; рана была опасной: пуля застряла в брюшной полости. Неизвестно, какие органы она могла зацепить. Я осторожно приподнял его и аккуратно стал подтаскивать к саням. Каждое движение причиняло ему нечеловеческую боль. На помощь мне подбежал санитар и один из подводчиков, вместе мы перенесли и уложили дядю Гришу в сани. Он стонал, терял сознание, а когда приходил в себя, шептал что-то спёкшимися губами, но за всеобщей суматохой нельзя было расслышать его слов.
Погрузив остальных раненых, мы отправились обратно. Быстро идти было нельзя: чуть в сторону - нарвёшься на мину. Вдруг раздался оглушительный взрыв. За ним последовал ещё один. Это взорвалась вторая подвода с ранеными: лошадь, видно, испугалась чего – то или просто оступилась. Пришлось остановиться. Пока разбирали дорогу, я подошёл кдяде Грише. Он метался по соломенной подстилке и повторял: «Василич, Василич, сынок…». Я склонился над ним и заглянул в помутневшие от боли глаза. И тут услышал его слова, которые никогда не забуду.
- Василич, сынок… пристрели меня, - хрипел дядя Гриша, - …Христа ради, пристрели, … нет сил терпеть, пристрели, Василич … не жилец я на этом свете, прекрати мои страдания, помогай живым, а меня …пристрели…
- Что ты, что ты , дядя Гриша, потерпи, миленький, ещё чуть-чуть, совсем чуть-чуть….
Не помню, что я ещё говорил тогда ему, не помню, как двинулся наш обоз, и как добрались мы до своего лагеря. Только в ушах что-то пульсировало, и слышались ужасающие стоны: «Василич …сынок… пристрели…».
…. Дяде Грише сделали операцию, я помогал нашему хирургу, ассистировал, но всё было как будто не со мной, как в тумане.
Наутро пришла к нам помощь, раненых увезли в тыл.
Больше я не видел дядю Гришу.
Много полегло там наших солдат, да и не только там. Вся земля наша на костях солдатских стоит….
***
Дедушка замолчал, тихо встал, подошёл к окну. Он долго смотрел на падающий снег. Маша тоже молчала, только изредка поглядывала на деда и часто-часто моргала глазами. Зуб уже не болел. Огонь в печке давно погас. Дедушка, молча, снял с печки валенки, долго вертел их в руках, как бы прикидывая, на какую ногу их надевать, потом оделся и вышел на улицу.
5
Только когда тихонько хлопнула дверь, Маша пришла в себя. Да, дедушкин рассказ не был похож на бабушкины сказки. Она подошла к столу, на котором лежала дедушкина книга, внимательно стала рассматривать её. Книга была большая, в жёлтом потёртом переплёте, в центре был изображён русский солдат- освободитель с девочкой на руках, а внизу большими красными буквами было написано «Великая Отечественная война 1941 – 1945 г». Маша внимательно разглядела обложку, затем открыла её и медленно стала листать пожелтевшие страницы.
О чём она думала в этот момент?
Может о том, как через много-много лет она будет рассказывать своей внучке или внуку то, что услышала от дедушки. То, что невозможно забыть, то, что обязательно надо помнить нам, живущим в 21 веке, то, что был дядя Гриша, дедушка и ещё … «целая книга» мужественного, самоотверженного народа , которому мы обязаны жизнью.

Петрушин Владислав, 11 лет, р/п Сосновка

Рейтинг: 0