Бой личностей
Для подсчёта жизненных очков принято использовать сумму человеческих личностей. Нет, вы не подумайте, пожалуйста, что я – какой-нибудь зверский алхимик-убийца, хотя теперь уже всё возможно. А то как же ещё подсчитывать очки? Считать внутренние органы глупо – их у кого-то больше, у кого-то меньше, от подсчёта по грехам делам давно отказались – слишком уж призрачна грань между добром и злом, а потом ещё эти бесконечные апелляции… Личности имеются в виду те, которые мы создаём себе в людях и в нас самих. Так вот, дабы наглядно продемонстрировать новый современный способ подсчёта очков, я и решил поставить этот опыт. Итак, начнём.
Место действия: Энная абстрактная область.
Участники: Мои личности.
Проблема: Нахождение в закрытом пространстве со стенками из стекла, именуемом баночкой.
Решение:
-- Ну и что мы теперь будем делать?— спросил, по-видимому, тот тип, который всё это время жил внутри меня – Так и будем дальше гнить в этой пробирке?
-- Ничто не вечно под луной! – Воскликнул плачущий писатель и заплакал.
-- Открой, мерзкий, дабы мы могли выйти и надавать тебе по мордáм! – Крикнул из дальнего угла смеющийся писатель, засмеялся, и, взяв под руку плачущего писателя, стал ходить вокруг длинной и круглой стеклянной стены, наперебой с плачущим придумывая сюжет нового фантастического рассказа на эту тему.
-- Наконец-то я избавлюсь от вас и пойду проповедовать истину. – Сказал израненный рыцарь, которого мне никак не удаётся добить окончательно, сел на своего белого дракона и улетел.
-- Хорошо ведь некоторым! – Сказал шутник и остряк, за личину коего я чаще всего и прячусь, -- Вот идеальный план к отступлению, но, как говорится, болтливой корове, нет, бодливой корове Бог рогов не дал (а болтливой чего, интересно, языка, что ли?), хотя, казалось бы, мы и с крыльями нечего, пристойно себя бы вели…
-- Вот, -- сказал неприличный молодой человек, который в последнее время начал проявлять свою бурную активность всё чаще, что неописуемо настораживало меня, и выругался откровенно неприлично, -- Это ж в какую (здесь он употребил плебейское и недостойное восприятия выражение) нас занесло?
-- Это ж какая дрянь позволяет себе смущать слух мой подобными речами?! – Сказал кто-то совершенно мне не знакомый.
-- Позор! Это недостойно называться одним из нас! – возопил Чудо-организатор и поднял руку с поднятым указательным пальцем вверх. Многие ожидали увидеть там, куда он указывал, по крайней мере, римского орла, ну или журавля в небе на край, но там никого не было. – Уберите его от нас! Он недостоин даже прикасаться к нам! – Возопил он ещё громче – Да низринет Зевс свои перуны на его бренную голову!!!
Те, кто был посильнее, быстро оттащили продолжавшего выкрикивать непристойности неприличного молодого человека в дальний угол и побили его так, что ни одна мысль, затрагивающая область ниже пояса не могла повернуться в его голове.
-- А мне жаль не совсем приличного молодого человека. -- Всхлипнул остряк, -- Во-первых, он, как говорится, был хороший таракан… а во-вторых, он обладал истинно спартанской добродетелью – он был лаконичен, как никто из нас. Ну, посудите сами: Если мы станем описывать создавшееся положение, то я уверен, что мы в лучшем случае употребим одно сложное предложение, если не несколько, а он мог охарактеризовать то же самое одним предложением, состоящим из одного слова, причём слово это, насколько мне известно, не было бы не подлежащим, ни сказуемым. -- Кто-то в дальнем углу заржал, а остряк продолжал голосом священника на проповеди, -- Так воздадим же посмертную славу этому герою и не дадим позору пасть на светлую память его!
-- А-а-а-а-а-а-а -- решив, по-видимому создать аккомпанемент сей пламенной речи, вскричал где-то совсем рядом с ним уродливый младенец.
-- О, заткнись уж, душа моя, -- сказал, по-видимому, верховный читатель, -- и без тебя уже дел по горло, да и непонятно ничего…
--Что мы будем делать, что мы будем делать? – Заверещал нервный кабанчик, -- как я понимаю, вариант с частичным раздеванием и последующей пробежкой уже никого не устаревает, а то стоило бы, по-моему, попробовать…
-- Итак, давайте созовем сенат, -- безапелляционно предложил Чудо-организатор, -- так, детям до десяти лет вход на собрание запрещён (всё равно ничего путного не предложат), а также запрещён вход нашим полупрозрачным и, уж тем более, прозрачным товарищам.
(Здесь надобно пояснить, что когда мы встречаем человека на улице или в метро, он тоже создаёт нашу личность, это нормально и естественно, но такие личности, как правило, ничего не могут сделать или даже сказать нормально: всё у них из рук валится, а слова, как мелкие облачка тумана, бессмысленные и бессвязные, растворяются, едва вылетев изо рта.)
-- Так, вот это – возвышение для ораторов, -- Промолвил невесть-откуда взявшийся принцепс сената, хотя кандидатов на это звание навалом всегда и везде, -- Желающие высказаться есть? Нет? Тогда я скажу сам. По-моему нам нужно выбираться отсюда, и чем скорее, тем лучше.
Далее произошло одно странное и необъяснимое событие, а именно – опыт закончился. Баночку выбросили в мир людей, где она благополучно и разбилась. Почему так произошло? Можно говорить сколько угодно о всевластье принцепса сената, но реально, я думаю, личности просто не успели объединиться до определённого момента времени. Многие, конечно, впоследствии кричали, что это нечестно, что им-де никто не удосужился объяснить правил игры, прежде чем посадить в баночку, но разве их кто-нибудь слушал? Каждый из них обрёл, как и мечтал, своё собственное тело. Я – один из них. Что стало с остальными? А ничего не стало. Они просто стали жить, как нормальные люди. Может быть, они оснуют какую-нибудь секту или, скажем, тайное общество, может быть, им будет легче общаться друг с другом, чем со всеми остальными людьми, но чего они точно не подумают никогда, так это того, что когда-то они были одним человеком.
Жёлтый гром
Огромное солнце, похожее на потёртую и грязную золотую монету из недавно раскопанного греческого склепа, проваливаясь сквозь зеркальный закат за чёрную степь, косыми лучами освещает дальний российский берег. Как ни странно меня совсем не беспокоит английский текст: пусть лежит себе в чемодане до лучших времён. А тут скучно. Только мягкие тени быстро ползут по песку пляжа, а достигая моря, приносят ему не только мрак, но и чудесное множество одиноких звёзд в волнистой глубине. Но вот на крытой веранде среди тёмных листьев плюща тонут последние лучи очередного дня, и постепенно все, уходя добровольно, ненавязчиво тихо прикрывают за собой двери в свои маленькие комнатки, ибо время – лекарство от всего, а сон – лекарство от времени. Последним ухожу я, оставляя на столе разложенные карты настольной игры и чашку недопитого зелёного чая с трёхгранным пакетиком. Только дверь в мою комнату не закрывается на замок. Холодильник тихо подрагивает в углу, и незнакомые людям сумеречные шорохи сливаются с мерными ударами моего сердца.
А ночью из-за чёрных с серебром российских холмов и белых куполов обсерваторий приходят тучи. Сизые и синие теперь они кажутся чернее южного ночного неба. И гром. А гроза, это знает каждый, – единственное время, когда душам можно вернуться обратно за пределы мироздания. Лёгкий ветерок, спеша, тихо облетает веранду, заглядывает в чашку, путается в листьях плюща и улетает обратно к огромным невидимым облакам. Грозовые потоки бесшумно затекают в комнату, стелятся по стенам и потолку, растекаются по дальним углам. Горе тому безумцу, который убил кого-то перед грозой – души злопамятны. Первым подаёт голос воробей из клетки. Забыв его покормить, я и не знал, что он умер.
-- Проснись… Проснись! – чуть слышится его хриплый тяжелый писк, но этого достаточно, чтобы чуть пошевелить бумажку, отгораживающую вечером от света плотно закрытую клетку. Через мгновение его чуть светящийся желтоватый силуэт, невнятно трепеща крыльями, неумело пройдя сквозь решётку, садится на край холодильника и грозно смотрит на меня. Чего уж там, он и при жизни меня недолюбливал. Следом за ним с потолка, в который навек вдавлены в луже моей крови их тела, слетают ослепительно жёлтые в ночи комары. Им повезло куда меньше, чем воробью. Их тела исковерканы, поломаны, но они мертвы, а для мёртвых не существует в этом мире ни пределов, ни преград.
-- Умри… Умри! – нестройным хором пищат они. В этот момент там, за тонкими стенами, рыщут молнии, опаляя виноград и жёлтую степную траву. На веранде сильный ветер допивает чай, бьет чашку и, утолив жажду, играет с картами и рвет пышные, завитые усики плюща. В это время чайный пакетик доедают те порождения земли и ночи, которые прячутся от дождя в наших домах. А дождь идёт и идёт, а вернее топчется на одном месте по крышам домов и стучит в окна глухим соседям.
-- Бом-м-м-м, бом-м-м-м, бом-м-м-м, -- пляшет и плачет дождь на крыше, ему вторят комары, сидя на светящейся их неровной желтизной люстре, ветер стонет, застряв в противокомариной сетке, да кто-то ещё темнее, чем ночные облака проводит когтем по стеклу.
Я открываю глаза, звон затихает вдалеке. На моём одеяле сидит мертвенно-жёлтый воробей. И говорит.
-- Оставь человеческое обличье, подчинись, ибо живым мы тебя не возьмём. Добро пожаловать в грозу!
В этот миг молния бьет в антенну, на секунду загорается свет и гаснет навсегда, а комары теперь не светятся, но сияют своей лихорадочной желтизной, и даже темные дети земли и тьмы вбирают в себя часть её, и теперь за окном можно увидеть их желтую силу. В этот момент дверь срывается и падает с петель, но на её месте возникает новая голубая преграда, которая рассыпается от каждого удара, но затем собирается вновь, ибо сердце моё спокойно.
Казалось, будто, отразив эти страшные удары, я вынудил силы грозы отступить, даже гром звучал как-то поодаль. Ко мне подлетел комар. Когда-то я размазал его по потолку первым, и он уже долго копил на меня злобу.
-- Слушай, -- сказал он, и я подивился спокойствию его голоса, -- неужели ты думаешь, что это – правда? Ты думаешь, что твоя преграда сдержит грозу? Ты просто не знаешь, что за ней, внутри тебя! Да знаешь ли ты, что та…
Он замолчал, а потом быстро отлетел в дальний угол комнаты и там что-то неразборчиво шепнул воробью, и комарам и они как бы растворились, составив из желтого дыма просто слова. И имя. А потом, рассеявшись, то же самое прозвучало знакомым до боли в мозгу и в сердце голосом. Но я уже не слышал этого. Я шёл к двери. Теперь мой мозг был спокоен, а каждый удар сердца по звуку напоминал выстрел кремнёвого ружья. Осколки преграды и окна одновременно рассыпались по комнате. Я не заметил и того, что, как только я вышел, новая стальная дверь с кодовым замком захлопнулась у меня за спиной, выстраивая на шести барабанах Число Грозы. Всё затихло вокруг, но одновременно звенело красными знаками, кнопками и потоками воды.
А там, на промокшей от дождя лестнице, ждала меня она. Но как только я подошёл и протянул руки, они прошли сквозь неё. Я даже не успел удивиться тому, что, растаяв, она, превратилась в жёлтое облачко, воробья и комаров. Потому что сквозь моё солнечное сплетение прошла молния, яркая и перламутровая, освободив при этом меня, комаров с воробьём и даже души древних греков в их засыпанных землёй, каменных склепах за домом.
Но так, в конце концов, может, и лучше, чем жить своими поражениями в этом тоскливом мире одиночества. И когда-нибудь я снова взгляну на людей, раздвинув тяжёлый зеркальный занавес заката.
А на следующее утро, когда свежее, умытое, похожее на новенькую серебряную монету солнце, медленно поднималось ещё выше редких перистых облаков, а пробудившаяся земля с жадностью впитывала в себя воду, не бывавшую на её поверхности сто лет, а люди – глухие соседи – выходили, потягиваясь из комнат, я проснулся, посмотрел на себя в зеркало поверх клетки с мёртвым воробьём и подивился усталой желтизне своей кожи. Вот что значит не спать по ночам! А потом я вышел на мокрую веранду, не открывая стальной двери с кодовым замком. А зачем её открывать, если можно жёлтым туманом просочиться через окно?
Сказка о Роланде
«Всё, что нас не убивает… – Дракон помолчал.
– Всё, что нас не убивает, – сообщил он камину, – делает большую ошибку».
Наталья Иванова «Всё, что нас не убивает»
Старик Карл устало слез с коня и похлопал стальной рукавицей по его золотой попоне. Его латы проржавели и скрипели на каждом шагу, седая борода растрёпанно выбивалась из-под золочёного шлема. Перед ним расстилались голубые громады Пириней. Карл отозвал в сторону мрачных баронов: все они успели обзавестись здесь семьями и хозяйством, но каждый чувствовал, что уже пора. Он молча подошёл к своему племяннику и обнял его. Он был готов расстаться с чем угодно ради него. Но сказка кончилась – для Карла, а Роланд – всего лишь один из её персонажей…
И войско Карла ушло, стараясь лишний раз не оборачиваться и не смотреть по сторонам. Они скрылись за грядой гор и пропали. Роланд знал, что никогда не найдёт дороги туда: для него за Ронсевалем небо водопадом стекало на землю. Рыцари окружили его, нервно перебирая в пальцах чётки. Их вечность – горизонт. Смерть – их рассвет. Чёрными волнами к ним приближались мавры – уже не стесненные необходимостью быть в своём человеческом облике. Куски плоти отваливались от их тел. Небо лопнуло над рыцарями. Они обнажили стальное кольцо мечей.
Карл вышел и осмотрелся по сторонам. Глаза не сразу привыкли к темноте. Он ощущал непонятную лёгкость: здесь он был молод. Вместо кирасы он был одет в костюм с галстуком, вместо меча в его руках была папка для бумаг. На его рыцарях доспехи стали костюмами-тройками, наёмники и крестьяне сменили кожаные жилеты футболками. Перед ними во мраке мерцало шоссе, дальше светился город. Первое время Карл очень скучал по этому месту. Потом жалел, что покинул его. А теперь он понял, что до боли не хочет назад. Пусть он был там стариком, но благородным королём и истинным рыцарем, а здесь, что его ждет? Здесь он беден, у него нет ни планов, ни перспектив. Здесь его ждёт скучная продуманная судьба, здесь его ждёт любовь, но ждёт ли? Признаться, даже раньше, когда он возвращался, он не замечал, чтобы она была особенно рада. Сейчас они по одному доберутся до города и расстанутся. Может, они и соберутся еще раз, вспомнят старые времена, но скоро ли? А до этого не будет больше пэров Франции, не будет рыцарства, не будет Карла. Ему придётся воскрешать свою старую жизнь или строить новую. Но не проще ли, не приятней ли этого смерть? Ничто не держит его здесь. Карл оглянулся. За ним возвышалась бетонная стена. Где-то далеко трубил Дюрандаль. Карл подошёл, ощупал руками шершавый бетон. Потом повернул голову и чуть слышно в наступившей тишине сказал: «Ну что, за мной, рыцари Франции?», поманив пальцем людей перед собой, и в вихре огненных брызг с булькающим звуком сделал шаг.
На равнине гарпии с собачьими головами железными клювами рвали ещё тёплые тела франков. Вздымая облака пыли с гор спускался Карл и несколько рыцарей. Огненные блики вновь сияли на Жуаёзе.
А это значит, что сказка пока ещё не завершилась.

Александр Сергеев, 13 лет, Санкт-Петербург

Рейтинг: 0