Он тихо, не сопротивляясь, угасал в углу, на матрасе, вернее, угасала его душа, придавленная мертвым телом. Руки, уже ему почти не принадлежавшие, судорожно пытались подтянут то, что когда-то называли подушкой, под щёку. Глаза, налитые болью, впитывали свет, мерцающий из заляпанного грязью окна. Мертвых увозили по утрам: закидывали тела-мешки в кузов машины, обласканные смертью в один апрельский вечер, они уходили тихо, по-скромному, лишь извивался в холодном воздухе дымок… Кто-то заметил, что это души, почти невесомые, но от этого не перестающие быть бессмертными!
- Генрих, проснитесь, Генрих, пожалуйста.
Я тряс его за плечо, боясь сломать хрупкую конструкцию «сплетённых» костей.
- Слушай, проснись, брат, пожалуйста.
- А? Кхм… Что? Кто Вы? Кхм, кхм…
Знаете, как выглядят больные туберкулезом?
Это куклы, переломанные в локтях, коленях, позвоночнике, но в теле теплится жизнь, еще вязнет глина дыхания, оно прерывистым хохотом озябше шепчет, молча и сипло кашляя в платок, оставляя капли багровой крови.
- Парень, я пришел тебя навестить, слышишь?
- Да, да… конечно.
Он поднялся и тихо сел. Надо заметить, что он все делал тихо: тихо спал, тихо бодрствовал, тихо ел, тихо говорил, и, должно быть, жил он тихо.
- Я не бывал здесь раньше.
- Если будете сидеть рядом со мной, то вскоре исправите эту ситуацию.
- Я не боюсь. Абсолютно.
- Мне не сказали, что тебе можно, поэтому я просто принес белье и пару свитеров. Тебе здесь не очень, да?
- Кхм…
Выбирать не приходилось, это я понимал. Болезни… они всегда ломают тело по животу, вдоль экватора, по тонкой линии, где надо резать, сгибают человека, рвут органы и ткани. Когда-то давно, в другой жизни, я, кажется был ветеринаром: резал, сшивал, снова резал. В целом, мне было неуютно, поэтому я стал кем-то, кто блуждал по старым больницам.
- А вы…
- Ты.
- Ладно, Вы… ты… в общем, ты просто заглянул?
- Да. Не абсолютно.
- Понятно. Я тут, знаешь, не скучаю. Утром мне чистят остатки легких, а к вечеру я их уменьшаю, выплёвывая в скомканный платок.
- Знаешь, я рад, что ты улыбнулся.
- Тебе сегодня повезло, я на крайность улыбчивый.
- Я думал, ты только что встал.
- С каждым днем я становлюсь слабее.
Я в свою очередь кашлянул. Наверное, из солидарности: отхаркнуть кровь из себя я не мог, в силу своего здоровья, а румяные щёки мои могли родить в нем скорбь равнодушия.
- Знаешь, у меня тут есть кое-что…
Из-под тряпки, бывшей когда-то простыней, он достал обрывки старых листов. Испорченные временем, они пахли старостью, той самой, в которую страшно прыгать сразу, с разбега, вниз головой, а надо заходить медленно, как в утреннее море. Резкий, порывистый почерк скакал по листам вниз, неся в себе боль и грусть, перескакивая через все мыслимые и немыслимые временные границы.
Главное, не показать мою заинтересованность.
- Должно быть интересная вещь.
- Дневник моего отца. Если у тебя есть сердце, уставшее от жизненных передряг, оно встрепенётся и захочет вновь жить, если ты прочитаешь.
- Ребята, закругляемся, Генрих, тебе пора заняться своим кислородом, а вас, молодой человек, я прошу покинуть территорию больницы. Час посещения закончен.
- Прошло ведь пятнадцать минут.
…Но меня вышвырнули, как уличного котёнка, два толстых, откормленных зверя. Они пятились спинами к выходу, загораживая дверь в его крыло. Я сунул дневник под рубашку и пошел бродить по улицам провинциального городка. Оказавшись за воротами больницы для бедных, совсем бедных, так хотелось дышать, так хотелось жить.
Дома, стянув свитер, выронил мне не принадлежавшее на пол... Эти смятые листы, за которыми я уже давно охотился. Направился к столу, зажег лампу и какой-то неведомой силой был отброшен в прошлое.
1942 год, осень.
Красиво - «Эдельвейс»! И кому взбрело в голову взять это название? Красивейший цветок был сорван со скалы самою смертью и брошен нам в руки. Увидев цепь кавказского хребта, я задохнулся от удачи, которая выпала на мою голову. Я уже не думал о боли, страдании, страхе смерти. Я забыл о войне, я глотал этот дивный воздух, как тогда, в те зимние дни, которые, как я думал, покрылись снежным настом в моей голове, а мы, немцы, граждане великой страны, приехали покорять Кавказ. Но сейчас надо сражаться не только с вершинами, но и с людьми, отчаянно не желавшими их отдавать нам, представителям великой нации. В воздухе стоит гарь, снег усыпан гильзами, которые помогли забрать тысячи жизней…
Я знаю, что буду долго помнить моменты, в которые я, знающий о медицине чуть больше, чем полагается на войне, вырезаю пули из лёгких, селезёнок, глазниц своих товарищей. Мерзкий запах мяса, начинающего гнить, уже въелся в мои руки, и с течением времени любая вещь, а тем более листы бумаги, к которым я буду прикасаться, начнут источать аромат смерти и неудач.

1942 год, осень.
Мы продвигаемся к перевалу. Снежные ловушки цепляются к ногам, идти трудно, продвигаемся улитками, растянувшимися в караван. Наткнувшись на остывшее тело, звенящее на морозе, озираюсь и крысиной хваткой снимаю с них верхнюю одежду, чтобы согреть свое простуженное нутро чужим теплом. Мы рвём их рубахи, чтобы перевязать раны , хотя знаем: бесполезно, горы не позволят нам выжить.
Семеро из нашего отряда рухнули в бездонно голодную пропасть, кажется, Кавказ голоднее нас. Лавины пожирают, слизывая подчистую, горы содрогаются от взрывов, проклятий, устремлённых ввысь. Мы, словно однажды выздоровевшие от тяжёлой болезни, скользим на шипованной подошве по серому льду, боясь глубоко вздохнуть, куда уж там крикнуть… Мне почему-то жарко. И стыдно.

Декабрь, 1942 год.
Проклятые русские ещё сопротивляются. И на что надеются? Мне
жаль их. Мне страшно за них.

Декабрь, 1942 год.
Из ребят, шедших со мной, остался только Шлифер. Часть его лица закрывает тряпка, прикрывая обожжённую кожу, глаза, полуприкрытые прозрачными голубыми веками, ещё могут источать злобу и ненависть. Когда-то он был добрым малым, а сейчас он – убийца, впрочем, как и я.
Мы нашли укрытие – надо же пережить ночь покомфортнее, укрывшись от пронзительного ветра. Там, в камнях, лежало четверо русских. Мы, боясь разбудить смерть, сняли ветровки, натянули их и окунулись в тепло, пытаясь обмануть холод.
Утром я проснулся от мерзкого ощущения, стекающего по спине. Чертов снег припорошил нас, дыша в полуоткрытыерты умертвляющей тишиной. Мне хотелось плакать от беспомощности, от холода, от боли, от гнева. Но я был рад. Я мог злиться.
Шлифер лежал рядом с синими губами, мерно постанывая.
Я никогда не видел его спящим. А дальше…
Русские, идущие в связки нашим же маршрутом, не признали в нас врагов. Один из них, Володя Сальцев (это имя я буду произносить теперь вместо молитвы), крикнул что-то по-русски и стал откапывать меня. Я силился что-то сказать, но застывшие скулы сводила боль. Я пытался сопротивляться, вырваться, незаметно нащупать нож. Сальцев разжал мне зубы и влил из фляги обжигающую жидкость, отдающую резким запахом и горячей волной перехватившую мое горло. Я подумал, что теряю сознание, но это жизнь по капле возвращалась ко мне!
- Эй, похоже, твой приятель мертв.
Я не понимал.
Я подполз к Шлиферу и подергал его за рукав. Открытые глаза смотрели в небо с таким выражением, словно из них вытекала вся боль от осознания нерушимости границы между жизнью и смертью. Страшно, когда не тают снежинки на лице твоего боевого товарища…
Я прижался к его груди, коснулся губами лба…
Я знал, что значит «мертв». Я попросил их оставить меня здесь – не дойду, не впишусь в их связку. Наверное, решили, что я сумасшедший, но оставили…

Январь, 1943.
Я не боялся заснуть в этой стуже. А стужа, строгая женщина, не хотела меня принимать. Я всё же вышел к своим (сказались-таки навыки выживания в горах) и продолжаю свой путь, путь убийцы из «Эдельвейс», горный стрелок, на счету которого 15 загубленных душ. В руках привычно, по-домашнему расположилась винтовка, сквозь оптический прицел наблюдаю за жизнью в лагере врага. Врага ли?
Какая она тяжёлая…неподъёмная, руки каменеют, ладони вспотели. Как учили, вздохнуть и на счет три – стрелять!
- Раз!
Я ничего не вижу …
- Два!
Я мысленно произношу: «Тр…и…и!» И в прицеле возникает он, Володя, человек, который спас и меня, и мою душу, заставив поверить в то, что во мне ещё осталось что-то человеческое, что я могу рыдать на груди замерзшего товарища… Он, наверное, думал, что я замёрз там, в камнях, где они, по моей просьбе, меня оставили, сунув фляжку с остатками жидкости…
- Три!
Я должен стрелять… и не могу. Я помню тепло его рук, когда он разгребал снег, пытаясь вытащить моё и уже такое не моё тело..
Но я должен… выстрел прозвучал, и в ту секунду я перестал быть человеком, но и жить по их законам я перестал тогда же….
Эта была пятница. Та пятница, в которую хочется рыдать, собирая в ладони бегущие слезы.
Листы были затёрты, часть их потеряна, использована, наверное, хозяином на какие-то нужды, но мне и этого хватило!
Я ещё, раз перечитал последние строки, стал лихорадочно собираться: сигареты, ключи от машины…быстрее, быстрее…
Больница для туберкулезников. Я хотел знать, что произошло с отцом Генриха. Он выжил? Его расстреляли? Он сгнил в лагерях?
У меня в ушах звучал его смех, перебиваемый кашлем, я сам стал задыхаться от напряжения.
- Здравствуйте, ещё раз судьба привела меня к вам.
- Парень, отдышись… я не думаю, что вам необходима именно эта больница, поскольку к больным здесь не бегают и даже не приходят, только раз в месяц приезжает машина, чтобы увезти, увезти навсегда!
- Я… я к Генриху.
- К Генриху?
- О, старику повезло: к нему сегодня «толпа» посетителей, к его персоне много внимания, к нему прибежали, к нему и приехали…
- Какая машина? Хотя я уже мог бы и догадаться!
Когда пришел в себя, мне рассказали, что он ушёл в час, когда умирала заря. Ушёл тихо, просветлённо. А вещи его уже отнесли в прачечную, где в огромной печи пламя поглотило всё, …всё что его связывало с этим миром. В ином ничего человеку не нужно, ничего, только душа, если она осталась.
Задание газеты я выполнил, последнее, недостающее звено в цепочке найдено, через пару дней статья будет лежать на столе редактора, а я получу долгожданный отпуск.
Я ещё не знал, что моя статья станет первой главой новой книги о войне, что через неделю буду лететь по заданию редакции в Россию, в город Пятигорск, чтобы поработать с архивными документами, встретиться с ветеранами, попробовать «покорить» Кавказ и увидеть эдельвейс, прекрасный цветок, растущий в скалах, который до сих пор у кого-то ассоциируется со словом война.

Валентина Авраменко, 17 лет, Минеральные Воды

Рейтинг: 8