Двадцать девятое марта. Сейчас я вспоминаю этот день с необъяснимыми чувствами на душе. И я не могу описать эти чувства. Наверное, моральное опустошение. Да, скорее всего так. Раньше мысль об этом дне приносила мне нескончаемый поток мучительной боли. Боль вновь и вновь хлестала по моим, едва начинающим заживать, душевным ранам. Сейчас боль ушла. Время затянуло раны. Но глубокие шрамы остались. Каждое воспоминание все еще отдается толчком в груди. Ничего не забывается бесследно, не может превратится в прах, даже если время – потрясающий доктор. Как бы я ни хотел забыть, как бы старательно я ни пытался задвинуть эти воспоминания на задворки своей души, они все равно прорывались. При любой возможности. Я всю жизнь проклинал этот день. Я проклинал своих родителей, которые оставили меня. Винил всё : судьбу, стечение обстоятельств, отца, мать – всех, кроме себя. И, черт возьми, я был не прав.
Возможно, если бы я понял это раньше, я был бы жив. Если бы я признал свою вину и ответственность, я бы смог жить, а не существовать. Но я этого не сделал.
Двадцать девятое марта – день моего рождения и…смерти.
Двадцать девятого марта тысяча девятьсот девяносто четвертого года погибла моя душа. Именно в этот день я, сам не осознавая того, лишился самого дорогого в моей жизни.
Лишь потеряв, мы начинаем ценить.
Спустя шестнадцать лет – в две тысячи десятом году я понял, что я должен жить, но было поздно. Я слишком поздно осознал, что все эти годы существовал в прошлом. Настоящее для меня было чем-то отдаленным, чем-то непонятным. Теряясь в воспоминаниях и захлебываясь в своей ненависти, я провел всю жизнь. И, когда я захотел жить по-настоящему, я погиб.
Лишь потеряв, я начал ценить.
Двадцать девятого марта тысяча девятьсот девяносто четвертого года мне исполнялось четырнадцать. Так мало, но так много для подростка. Период, когда ты вступаешь в новую жизнь. Период, когда ты формируешься, как личность. Все аспекты, окружающие подростка, влияют на формирование его личности, несомненно. Но окончательный выбор он делает самостоятельно. Каждый человек делает себя сам.
Утро было солнечным, но пока я одевался, небо затянулось тучами. Так же сомнениями затянулась моя душа. Я ждал от родителей подарка. Не помню, что это было, но какая-то «крутая» по тем временам вещица. При их виде, я понял, что подарка не будет.
Они забыли про мой день рождения.
Паршиво. Это было серьезным ударом по психике. Родители, единственные люди которым ты действительно дорог, забывают о твоем дне. Похоже, я не был им дорог. Я доедал свой завтрак и понимал: с этого дня все будет по-другому. Душевное состояние поменялось полностью.
На улице пошел дождь. Как и в душе.
Остальная часть дня была лишена смысла. Я ушел из дома, надеясь никогда не возвращаться. Какие-то жалкие попытки друзей «толкнуть» поздравительную речь. Весь день я прокручивал в голове события утра: мать, холодно сующая мне под нос тарелку с едой. И отец. Отец, обнимающийся с бутылкой. С самого утра, в день рождения сына. Я знал, что он любит выпивку больше, чем нас с мамой, но не думал, что его любовь к этому настолько сильна. Впрочем, я часто ошибался. Домой я, все-таки, пришел. Поздно вечером.
И лучше бы я этого не делал. Никогда.
Последующие события преследовали меня в ночных кошмарах. Впоследствии я мог детально пересказать каждое мгновение, каждую мелочь. Кошмары не позволяли забывать хоть что-то, тем самым напоминая, насколько ничтожна моя жизнь.
В квартире было необычайно тихо. И это пугало. Обычно в это время был самый разгар гулянки отца, однако с кухни не раздавалось ни звука. Лишь из глубины слышался тихий плач. Я последовал на этот звук, распахнул дверь кухни, и…
Перед глазами четырнадцатилетнего подростка развернулась ужасная картина.
На кухне было холодно. Сквозь открытое настежь окно в комнату врывался холодный мартовский ветер. Еще не осознав в полной мере произошедшее, я невольно сложил руки на груди. Вокруг витал слабый, но до жути не приятный запах. Приторный. Тогда я еще не знал, что так пахнут мертвецы. На столе стояла недопитая бутылка водки и любимая закуска отца – соленые огурцы. Рядом лежал нож, а на полу вдребезги разбитый стакан. Чуть поодаль от стола лежал мой отец. Глаза его были открыты, на лице застыло выражение… Боли, мучения. Рот приоткрыт.
Рядом с ним сидела мать. Она плакала. Когда она подняла глаза, я ужаснулся. Они ничего не выражали. Стеклянные и пустые, как у куклы. Первой моей мыслью было то, что мама по неосторожности убила его. Но никаких следов насилия не было, кажется.
Лишь разбитый стакан говорил о том, что что-то не так.
Лишь осколки, поблескивающие при ярком свете лампы, напомнили мне о том, что наша жизнь рухнула вместе с этим стаканом. Разбилась вдребезги, на тысячи осколков, собрать которые – невозможно.
Почему-то, я разозлился. Вместо того, чтобы звонить в «Скорую», мама уже битый час сидит здесь. Необъяснимые эмоции творились внутри. Я не обнял мать, как должен был сделать. В душе все еще сидела обида.
Родители забыли про мой день рождения.
Я накричал на маму, вытолкнул её из кухни в гостиную, сбегал к соседям по лестничной клетке, позвонил в милицию и «скорую». Через десять минут в квартире царила неразбериха. Какие-то люди. Лица, лица, лица. Все они смешались в одно лицо: моего отца. Я уже плохо понимал, что происходит. Моим заветным желанием было пойти спать. Я думал, что наутро я проснусь, и все будет хорошо. Я думал, что это просто кошмар.
Но это не было кошмаром.
К трем часам ночи, когда все ушли, а остался лишь мой сосед, который предложил переночевать вместе с нами, я понял, что матери нигде нет. Мы обыскали всю квартиру. В маминой спальне мое внимание привлекла приоткрытая дверь маленького чулана. Я, удивленный тем, что она не заперта, подошел поближе. Я медленно открыл дверь.
Увиденное не шокировало меня, я просто вдруг понял, что моя жизнь закончилась.
А мне ведь было всего четырнадцать.
Всепоглощающая пустота. Пустота, которая сводит с ума, накрыла меня с головой. Я тяжело сел на пол, судорожно хватая ртом воздух. Прибежал сосед, и события, происходившие с десяти вечера до трех часов ночи повторились. Снова милиция, снова люди. Снова…
Все было также, за исключением моего внутреннего состояния. Наверно, мои глаза тоже ужасающе блестели пустотой, как и у мамы тогда. Наверное, так и было, но я не мог знать. В семь часов утра я лег спать. А когда проснулся в десять часов следующего дня, я понял.
Я понял, что ненавижу своих родителей.
Я понял, что ненавижу свой день рождения.
Я понял, что ненавижу людей.
Но я не возненавидел себя.
Полностью я осознал произошедшее, когда родители уже были похоронены. Я хоронил не только родителей.
Я хоронил себя.
Тот я, который мог смеяться, радоваться и наслаждаться жизнью ушел в никуда.

Шестнадцать лет пролетели как одно мгновение. Я многого добился, назло всем. Я стал достаточно уважаемым человеком в Москве. Я доказывал себе, что я чего-то стою.
Самообман всегда опасен.
Все эти годы я был окружен вниманием других людей, репортеров, журналистов. Моя жизнь, казалось, самая чудесная, похожая на сказку. Ключевое слово, увы, - к а з а л о с ь
Двадцать девятого марта две тысячи десятого года. С самого утра я был в ужасном расположении духа. К тому же, сломалась моя машина, и мне пришлось ехать на работу в метро. Обычный маршрут был нарушен – нужно было заехать к коллеге, забрать отчеты. Примерно в пол восьмого я уже стоял возле вагона. Завершал телефонный разговор, дожидаясь поезда. Спустя десять минут он подъехал и распахнул свои двери, впуская пассажиров. Мое внимание еще раньше привлекла одна женщина. Она была в самой гуще толпы, но что-то внутри заставило меня обратить внимание. Голос с выше или просто шестое чувство подсказывало бежать отсюда к чертям. Стоя на достаточном расстоянии от этой женщины, я собирался уже сделать шаг вперед, как вдруг наши глаза встретились. Её взгляд был полон…непонятных мне чувств, это было что-то такое мощное, что заставило меня отступить назад.
И тут прогремел взрыв.
На секунду все замерло. Поразительная тишина стояла всего пару мгновений, а затем началось необъяснимое. Вагон, в котором я должен был сидеть, горел. Люди кинулись туда, стали вытаскивать раненых, кто-то бежал прочь.
А я стоял, не в силах пошевелиться.
Женщина. Та, которая привлекла мое внимание. Это на ней сработало взрывное устройство. Она террористка. Террористка-смертница.
Что-то взорвалось и внутри у меня. Этот взрыв заставил вновь работать давно вышедший из строя механизм – мое сердце. В душе появились какие-то чувства. Давно забытые и даже неуместные в данной ситуации.
Уши заложило, в глазах потемнело. Я все так же стоял, когда бесконечные потоки людей бегали вокруг. Их голоса, лица – все это стало неважным. Я громко расхохотался, хотя это было очень неуважительно к тем людям, которые находятся в вагоне, это было не к месту. Но я не мог совладать с эмоциями. Это было что-то неподвластное мне. Внутри меня появилась сама ж и з н ь.
Я ожил. Но это не значит, что я перестал проклинать и ненавидеть родителей и сегодняшний день. Тоска не заставила себя ждать и снова напала на меня, выгрызая все хорошее.
Хорошее.
А оно вообще было?
Я решил наплевать на работу и в оцепенении направился домой. На такси, естественно. Рядом со мной умирали люди, стояла паника, а я отправился домой. Чудовищно, правда?
Думаю, последующие годы я бы с ужасом вспоминал события этого дня – во второй раз. Словно в моем личном календаре этот день помечен кровью. А метку сделала сама смерть.

Каким-то образом я оказался дома. Дополз до кухни, сбросил пальто, налил себе виски. Я медленно направлялся к окну. Вид из окна всегда меня успокаивал. Когда-то дом, в котором я живу, считался самым высоким жилым зданием в Москве. Я жил на сорок девятом этаже. Я дал себе установку: когда я дойду до окна, то полностью успокоюсь, возьму себя в руки, и приму какое-то решение, относительно моей будущей жизни. Каждый шаг приближал меня к самому важному. Осталось каких-то три шага.
Один.
В моей душе творится необъяснимое. Чувства пытаются взять верх над разумом. Происходит борьба. И я не понимаю, на чьей я стороне.
Два.
Я на мгновение замираю – перед глазами проносятся лица. Сперва отца, матери, потом всех тех людей в метро, той женщины со взрывным устройством. Они словно тянут меня…К себе, быть может? Туда, откуда не возвращаются.
Три.
Чувства, все-таки побеждают. Ненависть, ликование, радость. Я смог отпустить события, произошедшие со мной ровно шестнадцать лет назад. Я понял, что хочу жить. И если обстоятельства заставили меня повзрослеть раньше, чем я должен был, то на осознание т о г о дня ушло шестнадцать лет жизни.
- Ну ничего, - прошептал я, - наверстаю.

И в секунду, когда я решил, что люблю жизнь, в мое окно врезался самолет.
Должно быть, пилоты не смогли дотянуть до безлюдных мест. Должно быть, они потеряли управление.
Мне все равно.
Я умер.

Всю жизнь я обвинял родителей в том, что моя жизнь не задалась.
Невозможно объяснить, каким я был глупцом.
Я ненавидел свой день рождения, но ведь началось все гораздо раньше, когда я был в силах исправить что-то.
По моей вине отец стал пить. В подростковом возрасте я отдалился от семьи. Последовали вечные скандалы, мать с отцом начали ссориться, вымещая все на мне.
Поддержи я маму, после смерти отца, она была бы жива.
Поддержи я отца, во время их вечных ссор, он не стал бы пить. Он не купил бы ту «паленую» водку в ближайшем ларьке.
Если бы я понял это в девяносто четвертом, я был бы жив. Но я понял это в тот момент, когда самолет летел на меня. Я не боялся умереть. Я просто умер.
Я совершил ошибку, которую часто совершают многие люди. Я искал виноватых. Я ненавидел все, хотя виной этому был я сам. Во всех своих неудачах я винил двадцать девятое марта.
Однако винить я должен был себя.
Любые действия людей когда-то приводят к последствиям. И чаще всего последствия эти плачевны. Сами не осознавая того, люди рушат свои жизни. А виной тому бывает недопонимание, недосказанность или…
Или сами люди.

Инна Щербакова, 13 лет, Менделеевск

Рейтинг: 4