Я смотрю на город через призму кристаллов. Город – это не каменные джунгли. Это каменный муравейник.
И в этом каменном муравейнике все копошатся, спешат, что-то строят, не замечают ничего, что происходит вокруг.
А вокруг столько судеб. И все они заслуживают маленького внимания. И вот еще одна маленькая история…
Молодая девушка лет девятнадцати подошла к любимому человеку и обвила сзади своими руками его шею, легонько чмокнув его в щеку.
Он повернулся к ней на своем рабочем кресле и, улыбнувшись, сказал:
– Вообще-то я на работе.
– Но ты ведь любишь меня, правда?
– Конечно, – сказал он, вновь развернувшись к компьютеру.
– Тогда объясни мне, что это, – девушка протянула ему снимок.
Молодой человек оторвался от компьютера и, слегка прищурившись, взглянул на фото. Затем вдруг вновь вернулся к своей работе. Улыбка его мгновенно исчезла, а лицо приобрело такое выражение, словно он увидел призрака.
– Где ты его нашла? – спросил он.
– Леш, ты чего? Это просто фотомонтаж, да? А, ты мне хотел сделать сюрприз, а я все испортила, да? – догадалась она. – Только почему ты в инвалидной коляске? И я тут лет на пятнадцать… – задумчиво произнесла она. – А, ты, наверное, нашел мою подростковую фотографию, вырезал и вставил, да? Только почему ты в инвалидной коляске? – повторила она свой вопрос.
– Отдай сюда! – Алексей вырвал фото из рук Марины.
– Леш, ну чего ты злишься, правда? – она вдруг засмеялась. – Ну подумаешь…
– Это не фотомонтаж, – не дал он ей договорить.
Улыбка с лица девушки исчезла, хотя она не совсем поняла смысл сказанного.
– Как не фотомонтаж? – спросила Марина.
– А ты на дату посмотри.
Девушка изучила уголок фото и сделала вывод, что фото сделано четыре года назад.
– Но мы с тобой только год встречаемся, а фото четырехлетней давности.
– Меня очень просили не рассказывать тебе об этом, но, видимо, тайну сохранить тайной не получилось.
– Какую тайну? – девушка присела рядом в кресло.
– На фото твоя сестра. Близнец.
Марина с минуту помолчала, переваривая полученную информацию.
– Близнец? – переспросила она. Алексей кивнул. Марина вгляделась в черты своей сестры.
– У меня есть сестра-близнец… – проговорила она вполголоса, все еще внимательно рассматривая фото.
– Была, – поправил ее Алексей.
– Рассказывай, – сказала Марина.
– Я с детства не мог ходить. Прикован был к инвалидной коляске. Дома учился. У папы свое дело хорошее было, недостатка ни в чем я не знал. Мне не хватало только одного – друзей. Я ведь даже ни одного из своих одноклассников, с которыми официально числился в школе, в глаза не видел. Меня повсюду возили, в больницы какие-то, к знахарям, целителям – ничего не помогало. И пугали меня до смерти, говорили, что так, с помощью неожиданного стресса, можно научиться ходить. Один раз чуть до разрыва сердца не довели. Все равно бесполезно.
А однажды меня повезли на экскурсию в Питер. Я себя чувствовал паршивей некуда. Я не мог людям в глаза смотреть. И люди не могли на меня смотреть. Отворачивались.
– Ты мне никогда об этом не говорил, – сказала Марина.
– Ну так слушай.
В общем, даже экскурсовода я не слушал. Я об одном только и думал: скорей бы все это закончилось, чтобы я приехал домой, забился в свою комнату, где нет ни людей, ни их глаз.
Мне тогда семнадцать было. Самая пора любви для кого-то. Я тоже об этом много думал. Только понимал, что мне это не светит. А там, на экскурсии, туда-сюда сновали девушки. Красивые все такие. Что-то снимают на камеру, фотографируют, записывают, слушают. Хохочут даже иногда. Мне все казалось, что они надо мной смеются, что вот я не такой, как все, что я инвалид. А одна вдруг повернулась ко мне и заглянула мне прямо в глаза. И улыбнулась.
Я, конечно, сразу глаза отвел в сторону. «Смеется, как и все», – подумал я. Когда я вновь взглянул на нее, она, к моему удивлению, все так же смотрела на меня. И я вдруг понял, что она не смеется надо мной, она мне просто улыбается. У нее глаза были добрые.
«Нет, смеется», – решил я, вновь отводя в сторону взгляд. И вправду, с чего бы это она стала бы мне улыбаться? Я инвалид.
Когда я в третий раз на нее взглянул, у меня от неожиданности выпала папка с моей работой по астрономии: на меня смотрела вся ее компания девчонок, где она, несомненно, была главарем. А она подошла ко мне легкой походкой, подняла мою папку прежде, чем до этого додумалась моя сиделка, протянула ее мне, все так же улыбаясь.
– Не роняйте, – сказала она. У нее голос был такой… звенящий, как серебряные колокольчики. Как твой, то есть. – Вас как зовут? – спросила она, любопытно приподняв одну бровь.
– Девушка, вы на экскурсию приехали, вот и слушайте экскурсовода. Нечего вам тут… – пробурчала моя сиделка. Только я не обратил на это внимания и ответил:
– Алексей. А вас?
– Лариса. Для друзей – Лара.
– В таком случае, меня можно назвать Лешей.
– Отлично, Леша. А почему ты в стороне? Ничего, что я на «ты», да?
– Ничего.
– Давай в нашу компанию. Отсюда же не слышно ничего.
Она развернулась и пошла к своей компании, а моя сиделка послушно покатила мою коляску за ней.
Теперь я уже хотел, чтобы эта экскурсия никогда не закончилась. Теперь я понял, почему они смеялись. Они анекдоты рассказывали друг другу. И умудрялись еще и гида слушать, и кучу остальных дел переделывать.
– Леш, теперь твоя очередь. Анекдоты какие-нибудь знаешь? – спросила она меня.
– Знаю парочку. А за неимением достаточного количества анекдотов для такой компании, – я обвел всех взглядом, – могу рассказать превеликое множество наисмешнейших историй из жизни.
– Слушаем…
В тот день я открыл для себя тот факт, что у меня с чувством юмора куда лучше, чем я думал. И я рассказал им, как здорово обдурял своих домашних, в какие нелепые истории попадали мои серьезные родители и еще много чего. Шутил. И даже заигрывал. Увлекся, одним словом.
Но все хорошее быстро заканчивается. Эта группа прилетела в Питер на неделю, а я всего лишь на день. Я осознал, что вернусь в свою клетку после стольких впечатлений от общения с живыми людьми. С живыми, а не с теми, которые в Интернете. И, тем не менее, мне стоило только закрыть глаза, предаться воспоминаниям, как становилось сразу так легко, приятно. И ее улыбка, такая уверенная, добрая, все время мелькала перед глазами. Я тогда еще не понял, что ее больше никогда не увижу, хотя мы и с одного города. Город наш немаленький, как я мог ее найти?
Прошла неделя, и ко мне вернулось душащее осознание своей беспомощности. Одиночество давило, и даже воспоминания о Питере не могли перебить мою депрессию. Потом прошла еще неделя. Мне стало еще хуже.
И вот однажды, когда я по привычке вис в Интернете, в дверь позвонили. Дома никого не было, и моя сиделка пошла открывать дверь.
– А Леша дома? – спросил знакомый серебристый голос.
– Дома, – ответила сиделка. – Что ему передать?
– А можно его увидеть? – спросила она. – Мне нужно кое-что ему отдать.
Я подумал, что, наверное, сплю, и мне снится чудесный сон. Просыпаться не хотелось.
– Ну проходи, – позвала сиделка с неохотой и повела Лару ко мне.
– Привет! – сказала Лара, весело улыбаясь и оглядывая мою комнату. – Хмуро у тебя здесь, – заключила она. – А почему окна занавешены? Я раздвину портьеры, можно?
Я кивнул, и она впустила в комнату свет.
– Ах, да, чуть не забыла, – спохватилась она и, порывшись в своей большой сумке, достала из нее подарочную коробку.
– Я, когда домой приехала, в кармане нашла вот это, – Лара протянула мне мою визитку. – Она, наверное, из папки твоей выпала, когда я ее тебе отдавала. И так удачно, прямо в карман, – она засмеялась. – Может, судьба. В общем, на твоей визитке я нашла твой адрес и дату твоего дня рождения. И решила в качестве сюрприза… короче, с днем рождения!
Я обомлел. Самый замечательный подарок в мой день рождения преподнесла мне Судьба. Визитка. Маленькая визитка изменила всю мою жизнь.
Я торопливо развернул подарок. Впервые в жизни я получил подарок не от родителей, и не от родственников, и не от многочисленных друзей отца. В коробке лежала мягкая игрушка. Или, скорее, подушка. Такое большое желтое пушистое солнышко с забавной рожицей.
– Желтый поднимает настроение и придает уверенности, – сказала Лара. – Правда, оно немножко получилось криворотое, – указала она на недостаток солнышка, – я ведь сама его мастерила.
– А, по-моему, здорово, – сказал я.
– Правда? – глаза ее загорелись, ярко поблескивая и отражая солнышко в темных зрачках. Я кивнул.
– Ну, пока! – попрощалась она, видимо, не найдя ничего, что можно было бы еще сказать.
– Пока! – сказал я, а сиделка проводила ее до двери. Когда дверь за ней захлопнулась, я вдруг спросил себя, почему я не пригласил ее прийти еще раз. Дурак.
И все-таки я был счастлив. И вечером, когда в мою честь закатили банкет, сиял так, что удивился даже папа. Только я думал о своем. И не нужен мне был этот банкет.
На следующее утро я был разбужен телефонным звонком. Дотянулся через подушку до мобильника и, не смотря на то, кто звонит, ответил:
– Да. Ларин Алексей слушает.
Я думал, что звонит очередной друг отца или сам отец, но в трубку послышался смешок, и в следующую секунду я услышал:
– А я и не думала, что мне принадлежит целый человек!
Я сначала не сообразил, а потом тоже засмеялся.
– Но ведь Ленин тоже принадлежал какой-то Лене.
– Интересно, а она, ну, эта его теть Лена, она добрая была? – пошутила она.
– Не знаю, но ты, теть Лара, очень добрая, – сказал я совершенно серьезно.
Она замолчала секунды на три: то ли ее удивили мои слова, то ли она их испугалась.
– Спасибо, – сказала она наконец.
– За что?
– За красивые слова. Просто многие считают как раз наоборот.
Я не мог себе представить, что кто-то мог считать Лару злой, бесчестной. Я же не знал, какой он, внешний мир, я вырос в теплице. Хотя какое-то представление о том, что снаружи все не так, как я представляю, я имел. Лара сделала для меня очень много – приучила к «оттепелям» и «заморозкам» внешнего мира.
– Приходи сегодня, когда сможешь, - пригласил я ее к себе. – У меня сегодня день очень скучный. Родителей нет.
– Хорошо, после уроков я зайду к тебе.
Я закинул телефон под подушку и нащупал там заветную визитку. На ней ярким шрифтом светился номер моего телефона.
Все-таки я счастлив. Это радует.
Сейчас придет сиделка. Потом Анатолий Иванович. Потом Вера Николаевна. Короче, начнется мой обычный учебный день наедине с учителями. А потом, после этой скукотищи, придет она. И мы поговорим о чем-нибудь. Интересно, о чем?
Придумать, о чем мы будем говорить, я не успел. Потому что пришла сиделка, и все пошло так, как я уже описывал. Правда, учителя несколько удивлялись тому, что я забывался, улыбался ни с того ни с сего.
Выдержав пытки суровых учителей и репетиторов, я припал к окну, ожидая появления знакомой фигурки, легкой походкой приближающейся к воротам. Я так живо ее себе представлял, что даже галлюцинации пошли. Я не заметил, как нечаянно уснул, хотя никогда не засыпал днем и даже не думал, что могу вот так уснуть. А проснулся, только когда услышал звонок в дверь.
– Ну чего тебе еще? – пробурчала в дверь сиделка.
– Э-э… Я по приглашению… – ответила Лара, явно не ожидавшая такого нападения.
– Ну и кто тебя пригласил?
– Леша. Леш, ты дома? – крикнула она с порога.
– Чего кричишь? – зашипела сиделка. – Проходи.
– Привет! – сказала Лара, входя в мою комнату и вновь оглядывая ее. Мне даже показалось, что это такой своеобразный танец, словно она здоровается с комнатой, медленно кружась на месте. Окно было раскрыто, в комнате было светло. Солнышко примостилось над монитором компьютера, свешивая лохматые лучи-бахрому, похожие на гриву льва.
– Привет! – я улыбнулся, а затем вдруг спросил: – Это, наверное, здорово?
– Что?
– Учиться в обычном классе среди людей. Общаться с ними каждый день…
– Не совсем и не всегда.
– Почему?
– Знаешь, чтобы выжить среди таких же, как ты, чтобы выделиться, нужно постоянно бороться за что-то, что-то доказывать себе и окружающим, чтобы не стать серой массой. Жизнь в обществе – это война, где нужны жестокость, хваткость, хитрость, умение переступать и предавать. И иначе нельзя.
– И ты поступаешь так же, как они?
– Я? – она запнулась, словно признавалась в убийстве. – Я не была такой до поры до времени. Но нужно было жить. Пришлось. Я перестала жалеть, перестала помогать. Стала думать только о себе.
– А зачем тогда ты мне помогаешь? Зачем общаешься? Тоже о себе думаешь?
– Нет, что ты! Просто я устала от обмана и лжи, от этой войны. Мир таких же, как я, часто ошибается. Я протянула тебе свою руку, потому что мне надоело быть такой. Надоело ошибаться и нарочно не замечать этого, словно так и должно быть.
Она помолчала немного, рассматривая невеселые серые занавески в японском стиле.
– Давай не будем об этом. Я у тебя хотела спросить, что у тебя в папке было? Ну в той, которую я подняла.
– Ах, в той. Там работа была по астрономии.
– А что за работа?
– Ты интересуешься астрономией?
– Нет. Я вообще понятия не имею, сколько в нашей системе планет. Меня как-то на уроке спросили, какая Земля по счету от Солнца. А потом сказали, что я позор всего класса. Вот так! – она засмеялась. – Но все-таки расскажи. Это же так здорово – делиться с кем-то тем, что тебя интересует, если при этом этот кто-то тебя слушает.
– Ну хорошо.
Я рассказал ей суть своей работы. И она выслушала меня, даже вопросы задавала. Ей понравилось, это было видно.
– У тебя талант, – сказала она, – Талант рассказывать.
Я засмущался. Покраснел даже. Для меня это был первый комплимент, отпущенный мне девушкой.
– Ну что ты стесняешься? – она засмеялась и сама покраснела. – Разве не так?
– Не знаю, – ответил, – меня еще никто не слушал вот так… внимательно.
– Значит, буду слушать я. Нет, правда, интересно. Мне очень понравилось. Знать бы мне все то, что знаешь ты…
– Ой, лучше бы не знать. Каждый день учителя мучают.
– Да, не везет. А меня обычно проносит. Ну, вызывали пару раз к доске, но по интуиции я в эти дни неплохо готовилась.
– Мне бы так.
– Да ничего хорошего в этом нет.
Мы замолчали и посмотрели друг-другу в глаза. Я не отвел взгляда, я уже привык. А она почему-то опустила глаза, словно чувствуя какую-то вину передо мной.
– Мне пора, – сказала она, взглянув на часы.
– Пока! Придешь завтра?
Она грустно кивнула и махнула рукой на прощание.
А на следующий день она пришла и сразу задала мне вопрос:
– Чем ты занимаешься в свободное время?
– В Интернете сижу.
– И все?!
– Ну… да, – сказал я растерянно и виновато.
– А как же увлечения какие-нибудь? Музыка, живопись?
– Слуха у меня нет, таланта к рисованию… ну, наверное, есть немного, но отец запретил мне этим заниматься, потому что это никчемное занятие.
– Ты действительно считаешь, что живопись – никчемное занятие?
– Нет. Так считает мой отец.
– А твой отец не считает, что ты скоро совсем ослепнешь за монитором? – раздраженно спросила она, словно это я воспитываю своего отца, а не он меня. – Ладно. Все равно будем рисовать. – Она порылась в своей большой сумке, достала краски и обыкновенный альбом для рисования. – Держи! Еще нужен стакан с водой…
– Нина Алексеевна! – Из-за двери показалась худощавая фигура сиделки. – Будьте так добры, принесите мне стакан с водой для рисования. Нет, даже два, – поправился я.
Сиделка скрылась, исполняя мое поручение, а Лара достала старую, чуть помятую открытку с нежно-фиолетовыми колокольчиками, сфотографированными весной.
– Это перерисовать будет очень сложно, – высказал я свое мнение.
– Не страшно. Я в рисовании вообще полный нуль, хотя и хожу в художку. А рисовать мы будем не точь-в-точь с открытки, а со смыслом, который вложим от себя.
– То есть?
– Нарисуем колокольчики так, как представляем свою сегодняшнюю жизнь, добавляя в этот рисунок все, что захочется. А потом нарисуем их так, чтобы они показывали, какими мы хотим стать. И друг другу объясним, что это значит.
– Вас так учат рисовать в художественной школе?
– Нет, конечно. Я сама придумала. Я хочу после школы на психолога учиться.
– Неплохо, у тебя получится.
– Надеюсь. Ну что, приступаем? – спросила она, когда Нина Алексеевна принесла воду и неодобрительно взглянула на Лару.
– Давай, – ответил я и взялся за кисть.
Мы принялись за работу. Сначала спокойно, потом все нервознее стали ополаскивать кисть в стакане, все чаще макали кисть в агрессивные цвета.
– Ну все, – выдавила она из себя с облегчением, откладывая кисть в сторону.
– Я тоже… заканчиваю… почти… ну, все, – я тоже положил кисть. Мы обменялись рисунками.
Она очень долго всматривалась в мой рисунок, и наконец высказала, что у меня не талант, а целый «талантище».
– Ты рисуешь, как заправский художник, – заявила она. – Ну, и что ты нарисовал?
– Колокольчик – это я, – начал я объяснять. А клетка вокруг – это мой дом. Она мрачная и темная. Но у нее есть дверь, а в двери большая радужная дыра. Только у этой дыры совершенно ни к месту стоит Нина Алексеевна. А радужные знаки вопроса вокруг клетки – это внешний мир, о котором я почти ничего не знаю, хотя хотел бы узнать. Вот и все, что я хотел сказать в этой работе.
– Ты так объясняешь, словно перед тобой сидит очередной твой мучитель-учитель. Ничего, скоро отвыкнешь. А вот в моем рисунке все несколько иначе, хотя что-то похожее есть. Колокольчик – это я. И колокольчик мой – искусственный, он огранен, как драгоценный камень. А вокруг паутина и пауки. И все они не пускают меня из своей сети. Особенно вот этот, – она ткнула пальцем в самого большого паука, наиболее удачного из всех нарисованных. Какая-то в нем проскальзывала злая, недобрая красота, словно за этой красотой прячутся ядовитые жала. – А за паутиной все живое, естественное. Но все такое мелкое, незначительное, словно без этого можно обойтись. Хотя это не так, я знаю. Ну вот, у меня тоже все.
– Да, у тебя побогаче будет со смыслом и фантазией, – отметил я.
– Но ты рисуешь лучше.
– Боюсь показаться нескромным, но я с тобой согласен, – мы дружно засмеялись.
– Теперь рисуем про то, какими хотим стать.
На этот раз рисовали спокойно, долго: старались. Вновь сравнили рисунки.
У обоих были чистые белые листы, а посередине – живой колокольчик, только у нее был со щитом на листочке, а у меня – с подпорками у основания.
– Это чтобы, как бы сильно ни била меня жизнь, я всегда мог бы устоять, – объяснил я.
– А я хочу, чтобы все было естественным, правильным, таким, каким должно быть. А щит – чтобы укрываться от ударов судьбы.
– Здорово ты придумала. Увлекает. Даже время пролетает незаметно.
– Да. Вот и мне уже пора.
– Постой, я совсем забыл тебе сказать. Я ведь в этом году закончу одиннадцатый класс. И завтра в первый раз увижу свою школу изнутри, и даже с одноклассниками познакомлюсь.
– Поздравляю. Я надеюсь, они тебе понравятся. Удачного тебе завтра дня! Пока!
– Пока!
Когда дверь за ней закрылась, Нина Алексеевна вылила из стаканов воду. В одном из них вода была темная, грязная, мутная. В другом стакане вода была нежно-лиловая, почти прозрачная. Я взглянул на ее рисунки, оставленные мне на память. Да, рисунки почти детские. Рисовала она как минимум «не очень» хорошо. Но старалась.
На следующий день я встретился с моими одноклассниками. Волновался страшно. Но меня обступили со всех сторон и расспрашивали обо всем, о чем только можно расспросить. Никто не отворачивался. Один мой одноклассник расспрашивал меня с особым интересом. В конце концов, он задал мне вопрос, к которому он, как я понял, аккуратно подкатывал все это время:
– У тебя есть девушка?
– Ну, не знаю, можно ли ее назвать своей девушкой… она мне скорее подруга, – ответил я.
Девушки, которые поначалу посмотрели на одноклассника с укором, вдруг подхватили тему и спросили разом:
– А как ее зовут?
– А это большой секрет.
Все уважительно закивали головой, поддерживая меня.
– А как она выглядит – не секрет?
– Да нет. Высокая, стройная, белокурая и голубоглазая.
– Какую цацу отхватил! – зацокал тот же одноклассник, улыбаясь. Что-то было в его улыбке знакомое. Паучье. Как на рисунке Лары.
Мы еще немного пообщались, посмеялись. В целом, впечатление от одноклассников у меня сложилось наиприятнейшее.
Только откуда взялось это «но», которое испортило мне все настроение? Наверное, с того паучьего выражения лица, которое не давало мне покоя.
Коляска моя катилась по коридору. И вот, когда нужно было свернуть за угол, я приказал сиделке остановиться. Вот что я услышал:
– Так вот на кого ты меня променяла! – Голос я узнал сразу – это был все тот же одноклассник. – Все вы, «ашки», такие, будь то восьмой класс или одиннадцатый. Высокомерные и подлые. Предатели. Ты променяла меня на него, на инвалида. А может, из-за его денежек, а? Сколько он тебе дал, а? Я ведь тоже не бедный. Могу и больше заплатить.
Послышался звук пощечины.
– Не смей так говорить! – крикнула Лара в бешенстве. – Вы ничем не хуже, «бэшки», будь то восьмой или одиннадцатый, – кинула она ему презрительно.
– Если ты его не бросишь, если не вернешься ко мне, я клянусь – все сделаю, чтобы разнести твою жизнь на мелкие кусочки.
Послышался стук каблуков: Лара не стала его дослушивать.
– Я люблю тебя! Тебя никто так любить не будет, дура! Сама подумай, он же калека и снаружи, и в душе. Он любить не умеет!
– Откуда тебе знать?! – крикнула она злобно и скрылась где-то в лабиринтах огромной школы. Через несколько секунд ее одноклассник, Миша (насколько я помню, его так звали), сорвался с места и побежал за ней.
– Домой! – приказал я Нине Алексеевне.
Сиделка равнодушно покатила мою коляску к выходу. Я был очень расстроен.
Я сидел перед окном, по которому барабанил дождь, словно угадывая, что творится у меня в душе. А на душе у меня было так пусто, серо, хмуро. Я сидел и думал, то провожая взглядом стекающие по стеклу капли, то задумываясь, вспоминая услышанное и ничего не замечая вокруг.
– Дурак! – сказал я горько, схватившись за голову.
Землю постепенно укрывали сумерки. Промозглая погода продолжала въедаться в сознание. А я продолжал сидеть все так же неподвижно, не отрывая глаз от оконного стекла..
– Эй, парень! – я не обернулся. Это отец ко мне так обращался. Он зашел ко мне в комнату с моей сиделкой.
– Ну, как твои одноклассники? – спросил он бодро.
– Ничего, нормальные, – ответил я рассеянно.
– Послушай, я, конечно, понимаю, что тебе нравится эта девчонка, – сказал отец совершенно серьезно.
– Ну?
– Подумай сам, зачем ты ей нужен? Она красивая, яркая. Ты думаешь, что она к тебе из-за любви бегает? Ты калека, а у нее и без тебя поклонников предостаточно. Другое дело, что у этих поклонников нет денег. А у тебя они есть. Она тебя просто использует, а потом выбросит. Остановись, пока не поздно. К тому же, она тебе не ровня. Невоспитанная голодранка. Верно, Нина Алексеевна?
Сиделка молча кивнула. Стало понятно, откуда отцу все известно.
– А визитка, которая якобы упала к ней в карман? Ты не думал, что она просто украла твою визитку, завидев потенциальную жертву с большим кошельком, которую легко обмануть, потому что ты – никому не нужный калека.
Я вспыхнул и накричал на отца, чтобы тот вышел вон из моей комнаты. Самое интересное – Нина Алексеевна все это время бессовестно подслушивала все наши разговоры с Ларой.
«Я стала думать только о себе», – пронеслись в голове слова Лары. «Ты калека, а у нее и без тебя поклонников предостаточно», – завертелись слова отца. «Сколько он тебе дал?» – выплыл вопрос Миши и еще много фраз, которые я не хотел слышать, все всплывали и шли откуда-то нескончаемым потоком.
Нет, в теорию отца верить не хотелось. И, чтобы окончательно опровергнуть все сомнения, я взял мобильник, нашел ее номер и позвонил. Она взяла трубку после первого же гудка, словно ждала, когда же я позвоню.
– Привет! – сказала она весело.
– Привет! – ответил я в тон, настроение как-то сразу поднялось.
– Ну как тебе школа, одноклассники?
– Вообще-то мне очень понравилось, – соврал я. – Особенно один одноклассник, веселый такой. Миша, кажется.
Я почувствовал, что веселость ее куда-то сразу же исчезла. Она настороженно спросила:
– Что, прям так и понравился?
– А ты его знаешь? – я прислушался.
– Ну я же не знаю, в какой школе ты учишься, – теперь врала она.
– В шестой, кажется.
– Значит, мы учимся в одной школе, – сказала она совсем потухшим голосом. – А Миша этот в одиннадцатом «Б» учится, так? И ты тоже, значит. А я в восьмом «А».
– А ты какого о нем мнения?
– О Мише? Мы с ним близко не знакомы. Так что ничего не могу сказать.
– Ты придешь завтра? – спросил я.
– Приду, – сказала она и почему-то вздохнула. Уже не в первый раз за время разговора.
– Ну, пока.
– Пока.
Она положила трубку. Может, зря я заговорил о Мише?
Поздно вечером пришел отец. Отобрал мои рисунки и запретил заниматься подобной ерундой, чтобы я готовился к поступлению в университет на заочной основе, я ведь все-таки заканчивал одиннадцатый.
– Подумай над тем, что я сказал, – выговорил он мне напоследок и сердито захлопнул дверь.
А после моего следующего учебного дня пришел Миша. Весь какой-то дерганый, раздраженный. Он уже не смеялся, не шутил и не льстил.
– Я все слышал, – сказал я ему напрямик.
– Ты ее любишь, – сказал он серьезно.
Я молча сверлил его взглядом. Я никогда не смотрел людям в глаза вот так – уверенно, упрямо. Но эту битву двух не моргающих взглядов проиграть я не мог: у меня была странная способность смотреть на что-либо подолгу, не отводя взгляда и не моргая.
Наконец он отвернулся и сказал:
– Она тебя не любит. И не может любить. Она меня любит. Она жалеет, что с тобой связалась, ей тебя просто жаль, вот она и не может тебя бросить. Если ты ее любишь, ты ее простишь и поймешь. Пожалей ее. Она не может тебя бросить, значит, это должен сделать ты.
Я сидел, ошеломленный. Я ненавидел чувство жалости к себе.
– Она моя, – сказал Миша. – И тебе я ее просто так не отдам.
Миша сорвался с места и ушел, не попрощавшись.
Я остался один со своими мыслями. Я решил ее проверить.
Она приходила в течение недели. Мы и на улице гуляли, и в театр умудрились сходить. Отец был в бешенстве. А я относился к ней настороженно. Она не понимала, почему.
– Ты чем-то расстроен? Я сделал что-то не так? Тебе здесь не нравится? – спрашивала она все время. Я не отвечал.
Она тоже стала какая-то грустная. Однажды я заметил, как она плачет. Я спросил, отчего, но она отмахнулась и сказала: «Так, вспомнилось кое-что».
Я понял, что ей со мной скучно, но она жалеет меня. «Пожалей ее», – вспомнились слова Миши.
– Уходи! – сказал я ей.
Она подняла на меня заплаканные глаза. Прищурилась. Слезы по-прежнему стекали к подбородку. Мне показалось, что на душе у нее камень. И этот камень – я, потому что я мешаю ей, мешаю жить так, как живут обычные люди.
В целом, мое предположение было верным, но в деталях я оказался не прав.
– Уходи! – повторил я, повысив голос.
– Почему? – спросила она.
– Так надо.
Она всхлипнула, встала и убежала. И не было в ней прежнего величия: осанка сгорбилась, волосы растрепались, похудела она как-то. Странно все это было, и я винил во всем себя. Я был обузой для нее. Никому не нужным калекой.
Прошло три дня. Дождь хлестал по стеклам, вновь угадав мое настроение. Был уже вечер. Сумерки сгущались над городом. Первая апрельская гроза выводила меня из себя.
В самый разгар непогоды в дверь позвонили. Потом заколотили, отчаянно барабаня изо всех сил. Горничная лениво поплелась к двери, чтобы открыть.
Непогода ворвалась в дом. У меня тоскливо сжалось сердце, предчувствуя беду.
– Алексей! – крикнула девушка с порога.
– Вы что кричите? Кто вы такая? Уходите немедленно.
Горничная порывалась закрыть дверь, но девушка удерживала ее.
– Алексей! – вновь крикнула она.
Я подъехал к двери.
Девушка была напугана до смерти. Она была в легкой летней кофточке, вся мокрая, продрогшая, синяя от холода.
– Алексей, Лара… Лара… она… Миша… он… – девушка порывалась что-то сказать, но не смогла и заревела.
Признаться, я сильно испугался: страшная догадка ударила мне в голову.
– Заводи машину! – Крикнул я шоферу, пытаясь перекричать раскаты грома. – Дорогу покажешь? – спросил я у девушки.
Она, все еще рыдая, закивала головой. Через минуту мы уже неслись по улицам окунувшегося в темень города.
Когда я ворвался в комнату Лары, в ней было совершенно темно. Вспышка молнии на долю секунды очертила ее силуэт, стоящий в проеме окна.
– Лара, не надо! – вскрикнул я.
– После того, что он со мной сделал, я людям в глаза смотреть не смогу!
Ветер развевал ее длинные волосы, а дождь их склеивал, превращая в бездушные сосульки. Это был седьмой этаж, а она бесстрашно стояла в проеме, не боясь шагнуть в темноту.
– Я никому не могу принадлежать! Я сама по себе! Зачем, зачем он это сделал со мной?!
Тишина. Мертвая, давящая. Следующая вспышка осветила пустой проем.
Я не осознавал, что делаю, не понимал, что со мной происходит. Не в силах побороть то, что происходило в моей душе, я встал с инвалидного кресла, подскочил к раскрытому окну и выкрикнул в темноту:
– ЛАРА!!!
Ничего не разобрав, я понесся к двери, оттолкнул обезумевшую Нину Алексеевну и помчался вниз по лестнице. Пробегая между четвертым и пятым этажами, я вдруг осознал, что стою на ногах и даже бегу. В ногах загудело, и меня подкосило от страха. Я упал. Несколько пролетов я прокатился по ступеням, но, превозмогая боль, встал и побежал дальше, вопя на ходу.
Я выскочил во двор, где она лежала на траве. Потерял сознание.
Очнулся в больнице. Всю ночь просидел у операционной. Гроза за это время успевала несколько раз стихнуть где-то вдали и вернуться вновь, но к утру небо стало совершенно чистым.
Ее спасли, но врачи сказали, что она никогда больше не сможет ходить и на всю жизнь останется прикованной к инвалидной коляске.
Спустя пять часов мне разрешили войти в палату. Лара лежала, похожая на фарфоровую куклу: бледная, как мрамор, глаза, словно неживые, были прикованы к потолку и неотрывно смотрели в одну точку. Я не знал, что сказать, и поэтому просто молча подсел к ее койке. Она не шелохнулась и даже не моргнула. Наконец, она закрыла глаза. Я не мог отделаться от ощущения, будто она совершенно не дышит. Ее красивые, почти идеальные черты лица показались мне теперь настолько далекими, недосягаемыми.
– Лара, что бы ни произошло, я всегда буду рядом с тобой. Всю жизнь. Я…
Я умолк. В палате появилась медсестра и сообщила мне о том, что мое время вышло, и мне нужно выйти из палаты. Я коснулся рукой ее мертвенно-бледной щеки и вышел.
Каждый день из-за этих двух минут я прибегал к ней в больницу. На своих ногах. Если бы… Если бы можно было все вернуть, все исправить. Если бы я тогда не прогнал ее, все сложилось бы по-другому. Слишком велика была цена.
Через три недели ее выписали. Я приходил к ней домой каждый день, но за все время с того злополучного прыжка с седьмого этажа она не проронила ни слова. И не смотрела мне в глаза. Смотрела куда-то вдаль пустым взглядом и все.
Я делал все, чтобы ее разговорить, вернуть ту Лару, которая так много сделал для меня. Теперь мне предстояло сделать для нее столько же и даже больше.
Прошла неделя. Я, как обычно, шел к ней. День был ясный, солнечный, и я думал о том, как я вытащу ее на прогулку, когда заметил у подъезда скорую. Сердце сжалось точно так же, как в тот день, когда в наш дом ворвалась ее одноклассница. Я взлетел на седьмой этаж и вошел в квартиру.
Ее отец сидел в прихожей, тяжело дыша и выкуривая неизвестно какую по счету сигарету. Я, не здороваясь, проскочил в ее комнату и только увидел, как врач отрицательно покачал головой, сказав «Слишком поздно…». В прихожей в старческих рыданиях содрогался ее отец. Я, словно размазанный кусок масла, съехал по стенке вниз, отказываясь верить.
Она себя отравила. Съела целую банку снотворного. На ее письменном столе я нашел фотографию, которую ты держишь сейчас в руках, – Алексей указал на фотографию в руках Марины. – Переверни. Там сзади прощальная записка. – Алексей запнулся. Голос его дрогнул.
Марина прочитала вслух:
« Леш,
Прости за все, пожалуйста. Я так и не смогла стать сильной, хотя всегда хотела быть такой.
Не знаю, почему ты сам не сказал мне о том, что я зря трачу на тебя свои силы, что я тебе не нужна. Мне Миша сказал, что ты просил его передать мне твои слова. Хотя, я не верила Мише. Наверное, зря.
Ты знаешь, что со мной сделал этот человек и кто этот человек. Но ты не знаешь одного – кто все это организовал. И не узнаешь. Я не скажу тебе, чтобы ты не мстил, чтобы не испортил себе жизнь.
И еще, не делай ту же глупость, которую я сейчас собираюсь сделать, дописывая свое прощальное письмо. Ты намного сильнее меня. А я? Я никогда не смогла бы смотреть людям в глаза. Не из-за инвалидной коляски. Ее я не боюсь. Ты знаешь из-за чего. Только не мсти. Пожалуйста…
Я люблю тебя! Очень! Наверное, я пришла в этот мир, чтобы помочь тебе. Я помогла, и больше мне ничего не нужно. И жизнь в том числе».
Марина умолкла. По ее щеке покатилась слеза.
– Мы так и не сказали друг другу эти три заветных слова. Я увидел их только на бумаге.
– Она знала о моем существовании?
– Нет. Она после смерти ко мне во сне пришла и рассказала о том, как ваши родители при разводе поделили вас. Еще она сказала, что я тебя встречу на улице. И останусь с тобой до конца жизни.
– А отец жив?
– Нет. Он скончался через год после ее смерти от приступа, предварительно засадив за решетку Мишу. А Лара в одном ошиблась: я знал, кто все организовал. Это был мой отец. Я его до сих пор не простил. Я тогда ушел из дома, сам поднялся из ничего и к моменту встречи с тобой был уже вполне состоятельным и состоявшимся человеком.
Обидно было мне. У нее через три дня должен был быть день рождения. Я ей даже подарок успел купить. Но дарить было уже некому. Я так и не стал для нее тем щитом, о котором она мечтала. Все сильные люди, а она, безусловно, была сильной, имеют внутри себя стальной стержень. И опора у них есть. Только основание стрежня очень хрупкое. Стоит жизни слабо ударить по таким людям, как основание лопается, и вся система рушится на глазах.
Я виноват. Я никогда себя не прощу. Она любила меня, а я сомневался…
Вот и вся история. Может, стоит иногда остановиться и подумать о тех, кто приходит в этот мир не ради себя. Подумать о многочисленных судьбах, о людях, идущих рядом с вами. Разве вам нет дела до чужого горя? Неужели мы все так очерствели?

Нуртдинова Диляра Фанилевна, 16 лет, Лениногорск

Рейтинг: 0