Грузовики месят колесами коричневую чмокающую грязь. Замшелые каменюги щетинятся стригучим лишаем мхов навстречу соснам, за верхушки которых, словно ткань продырявленных аэростатов цепляются облака.
Я иду вполне неплохим темпом - часам к двум, верно, доберусь до места. Все колеи знакомые, как старые друзья - кажется, я начинаю вспоминать даже тот вывороченный с корнями пень - в свое время сидел на нем и отдыхал после тяжелого подъема, в тех кустах рвал жимолость. Кислая, но настоящая. Когда уже совсем жрать нечего, спасает жимолость и грибы. За той развилкой сейчас будет слякоть. Дальше – пологий спуск с прогалинами. Потом речка - очередная шумливая и быстрая, моментально ледяная, но питьевая. Не помню названия - их ж тут кучи. У Мертвого озера нагоняю группу туристов. Оглядываю их издали, к ним даже подходить ближе не хочется.
Вечером на стоянке угли слабо мерцают, и оранжевые отсветы ползут по палатке. Вдалеке шумит река.
С утра, когда по поляне плывет туман, а верхушки окружающих гор скрыты косматыми клубами тумана, я выхожу. Мою походный котелок в реке – она шипит, как разъярённая гадюка и, заглатывая стебельки тумана, протянувшиеся с того берега на этот, уносит черную копоть моего котелка куда-то вдаль.
Уверенно в кедах иду по дну. Держу рюкзак с кроссовками высоко над головой, меня сносит к порогам, от ледяной воды немеют ноги.
В сапогах по болотистому, исхоженному конями пути. Ядовито-зеленая осока высовывается из глинистой почвы, редкие стебли лилового иван-чая мокрые от росы. Часов в шесть идет дождь. Останавливаюсь и пережидаю его под соснами.
После дождя снова отправляюсь в путь. Выхожу к первому озеру. Озеро лежит на спине, распятое между двух седоусых гор, и смотрит в безоблачное разряженное горное небо. Оно похоже на хрустально-спокойный застывший глаз какого-то божества, чье имя помнят только старейшины из горных селений, а остальные и забыли о его существовании, но оно живет и смотрит в одинаковое небо уже несколько тысячелетий подряд. Теперь тропа будет добрых три часа идти по краю озера, как бы оглоблей касаясь заливов. Прибой выносит к берегу круглые белые камни, освежёванные водой палки и причудливые коряги, похожие на чьи-то обглоданные ветром кости, у самого прибоя щетинится осока. В одном из маленьких заливов оставляю одежду и рюкзак за камнями и осторожно захожу в воду. Вода холоднее, чем в реке - я ведь вверх поднимаюсь. Надо мной небо – тарелка с синим донышком. Ныряю. Вода ударяет в голову, чувствую собственное сердцебиение. Чувствую сердцебиение озера. Долго плыву на спине и смотрю в небо. Когда совсем уже немею от холода, подплываю к берегу. На мелководье шлепаю по обглоданным тиной камням. Натягиваю на мокрое тело одежду. Она сразу промокает, но потом высыхает на солнце.
Здесь уже не так топко, часто приходится забираться на крутые скользкие камни, цепляясь за захватанные стволы осин.
На подходе к горящему лесу обгоняю группу. Они сидят на лошадях, как на стульях, валятся из стороны в сторону, не могут самостоятельно слезть и забраться в седло. Усталые морды лошадей в клочьях подсыхающей пены, по бокам свисают тюки со спальниками и котелками, как меж верблюжьих горбов. Лошади прядут ушами и растерянно перебирают ногами, от них тянется прелый душок навоза. Обгоняю их, уверенно забираясь на скальные выступы - белые шероховатые, как вулканическая пемза, камни подставляют солнцу свои лица.
Прохожу сгоревший лес. Здесь еще сохраняются клочья тумана, похожие на клочья белой ткани, здесь много розового иван-чая. Высокие цветы мне по пояс лезут прямо из самых камней. Если я когда нибдуь попаду в Чистилище, то земля там будет устлана ковром из этих розово-зеленых соцветий. Взбираюсь по знакомой узкой тропе на перевал. Здесь растет кипучий лишайник и карликовая березка. А дальше и вовсе начинаются голые камни. Местами здесь запекся ноздреватый снег. Останавливаюсь на шишковатой макушке небольшой горы и смотрю на проделанный путь. Передо мной внизу лежит, как опрокинутая столовая ложка, озеро, седые складчатые горы отсюда похожи на перевёрнутые чашки для риса. Замечаю, что здесь необычайно тихо. Солнце уже перевалило за полдень и почти начинает припекать. Спускаюсь с перевала. Снова все повторяется, только в обратном порядке - вначале снег и камни, потом лишайник, мох, карликовая березка, розовый трубчатый бадан с мясистыми листьями, потом кедры и сосны. Часам к двум выхожу ко второму озеру. Позволяю себе небольшой отдых - сижу на камне, и, разложив свои нехитрые пожитки на солнце, созерцаю безмолвную мерцающую гладь. Это озеро еще холоднее, но и по цвету оно более яркое и лазурное, чем предыдущее. На другом берегу парочка геологов ставит оборудование. Туристическая группа тоже на привале. Их зеленые каски ярко блестят, а голоса разносятся далеко по воде, только слов не разобрать. Они проделали этот путь с базы не за один день.
За вторым озером идет третье. Солнце скрывается за клокастыми серыми облаками. По неподвижной глади озера дрейфует от края до края одинокая льдина. Здесь уже не сосны, а лохматые, похожие на языческих богов, увешенные тряпками рыжего мха, кедры. Физическая усталость несколько не смущает моей ходьбы, плечи привычно оттягивает верный рюкзак. Огибаю по широкой дуге косматую гору, пожую на старую трубку, к ее подножью подступает мохнатая щетина лиственниц, но сама ее вершина скрывается в тумане. Прохожу по хребту на отлогую равнину. Складчатые сопки, поросшие мелким кустарником и колючей травой, отражают текущие над долиной облака. Здесь встречаются замшелые каменюги выше человеческого роста, скатившихся в незапамятные времена со склонов окрестных гор. Рядом с несколькими из них чернеют старые костровища. Они неплохо защищают от ветра. Проходя мимо них, я думаю, что камни застыли на своих местах, совершая причудливый никому не известный танец, затянувшийся на долгие столетия. Три мелкие речушки, текущие в третье озеро прорезают плоть равнины. Вода весело журчит по камням, жутко холодная, но чистая. По их берегам растут кустарники и небольшие деревца, как вокруг оазиса в пустыне. Пока я иду по равнине, солнце успевает прокатиться по своей обычной траектории и мглисто мерцая огненными протуберанцами, повисает над верхушкой горы. В горах очень быстрые сумерки. Зная об этом, я ускоряю шаг. Скоро температура падает на несколько градусов и моя промокавшая и высыхавшая пару раз рубашка становится холодной и полувлажной. Часу в девятом вечера я добираюсь до последнего озера.
Оно в конце долины, рядом со скалой, похожей на каменный стол. Растительность, и без того скудная в долине, здесь пропадает вовсе. Рядом с озером бурые и коричневые камни и редкие стебли травы. Несколько вертикально стоящих стел, на зернистой поверхности которых красные отблески заката. Озеро кажется молочно-белым и неподвижным, оно отражает быстро темнеющее опаловое небо. Оно самое холодное. Я останавливаюсь возле каменного стола – наклонного плоского камня, стоящего на четырех «ножках» с продольными углублениями ската, которые проделали в граните потоки воды. Я ставлю на камни рюкзак и достаю свое подношение горным духам. Ну, это что-то вроде небольшой личной жертвы горным богам. Кто-то делает его в шутку, кто-то потому что так повелось. Я делаю, потому что хочу. Потому что это кажется мне правильным. Я крошу половину буханки хлеба, насыпаю в трещины медяки из кармана и обливаю камень водой из фляги. Крошки хлеба выглядят крупными градинами, от воды камень темнеет. Несколько минут я сижу на остывающих камнях у берега озера и смотрю на него. Вода не морщится, оставаясь такой чистой, что видны все камни на дне.
Когда я спускаюсь в долину, по ней стелется туман. Он сходит с гор, выпуская впереди себя серые в сумерках длинные языки. Я останавливаюсь на ночь у одной из рек. Нахожу неплохое сухое место. Там есть старое костровище и место для спального мешка. Я ломаю ветки у кустарников и деревьев, в тумане развожу костер. Пока он занимается малиновыми всполохами, набираю воды в котелок и подвешиваю его на двух жердинах над огнем. Разбираю свой старый теплый спальный мешок, который даже в самые холодные ночи исправно сохраняет тепло тела. Только после этого, с чувством выполненного долга, я ем. Уничтожаю половину оставшегося хлеба, намазывая его сгущенным молоком, а вторую откладываю на завтра. Распечатываю консервы и поджариваю тушенку. Подождав немного, пока она остынет, разрезаю на мелкие кусочки тушенку и съедаю их, подцепляя перочинным ножиком. Потом выпиваю подлив. Даже эта простая еда кажется мне необыкновенно вкусной после целого дня ходьбы и голода.
Я завариваю на костре кофе. Насыпаю в котелок молотый кофе, и подливаю к кофейной воде остатки сгущенки. Размешиваю ножиком. Я наслаждаюсь привычными действиями, горячим обжигающим губы и рот кофе. Туман по-прежнему стелется по долине, серый и промозглый, но даже с места моей стоянки видны звезды. Их много, и кажется, что они очень близко. Кажется, что лежишь, накрывшись подробной картой звездного неба. Ничто не может сравниться с этим ощущением свободы и внезапного счастья, которое можешь испытывать в горах, после тяжелого перехода и хорошей еды, когда чувствуешь разливающуюся по всему телу усталость, когда наслаждаешься своим одиночеством и единением с горами. Я должен был пройти весь путь один. Просто ради этой минуты. Ради этой тишины. С другими невозможно так лежать под млечным путем.
Я засыпаю, согретый теплом собственного тела и догорающим костром, и надо мной раскинулся бесконечно (далекий) близкий млечный путь.

5.11. 2016 – 29.08.2017

Дина Бурсакова, 17 лет, Новосибисрк

Рейтинг: 0