Два чувства дивно близки нам,
В них сердце обретает пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам…
А.С. Пушкин
Всё дальше отодвигаются от нас годы Великой Отечественной войны, уходят из жизни участники и очевидцы событий той поры, и современному поколению та жизнь кажется исторически прошедшей эпохой, как для предыдущего поколения гражданская война, революция.
Люди читают в учебниках истории только о событиях глобального характера. Отдельные личности воспринимаются преимущественно в понятии «народ». Но история протекает через каждую отдельную личность, живого человека той или иной поры…
Поэтому, я думаю, небезынтересно узнать об ушедшей эпохе через восприятие отдельного человека, чья жизнь совпала с теми годами. Для меня — это мой дедушка Сидоренко Леонид Степанович, посвятивший всю свою нелёгкому педагогическому труду.
Итак, слово ему.
***
Родился я, да и прожил всю сознательную жизнь в1935году в селе Ураково. Ныне это Белгородская область Красненский район, а тогда — Воронежская область Уколовский район.
Самая первая яркая картинка из детства, всплывающая в моей памяти…
Солнечный тёплый весенний день. Во двор вносят пропахшие нафталином вещи, чтобы проветрились. Нам, детям, разрешается побегать во дворе босиком. Как будто даль пространства и времени пронзает этот светлый лучик радости ощущение бытия даже сейчас!
Помню, как отец отвозил на линейке маму с сестрой Людмилой, у которой после полиомиелита была парализована нога. Я с ними доехал до улицы, которую по-местному именовали Хутор.
Всплывает в памяти ещё картинка. Отец подсаживает меня на лошадь, а потом Людмилу. Она истошно вопит. Потом мы едем на арбе за сеном на Рожок…
Перед самой войной отца перевели на работу в соседнее село - Красное . Некоторое время он работал в военкомате, а затем в районном финансовом отделе. Он был заботливым и преданным семье. Помню, как привёз из Красного на велосипеде огромного сома, перевесившего через руль. А когда брат Вячеслав заболел воспалением лёгких, и нужна была кислородная подушка, он ночью, в грозу, на велосипеде съездил в город Острогожск и привёз её.
Совсем перед войной, кажется в мае 1941 года, его перевели на должность заведующего районным финансовым отделом в посёлок Дрязги Липецкой области, куда приехали и все мы в то же время. А через месяц — война. На ответ работников (так называли тогда номенклатурных работников), по постановлению правительства, распространялась так называемая «бронь», согласно которой «гражданин подлежит отсрочке от призыва в армию на срок нахождения в данной должности». Отец в то время числился в категории младшего командующего состава с ограничениями по здоровью.
На новом месте работы отец стал наводить порядок. До этого никто из районных работников в течение многих лет не платили квартплаты. В числе задолжников был и тамошний военком. Отец взыскал немалые суммы долгов. Это многим не понравилось и в результате «бронь» с отца была снята, а он получил повестку.
Из этого периода помню только дождливое туманное утро и большую толпу, собравшуюся на площади и слушающую речи о начале войны.
Наша семья — четверо детей, две бабушки, и нянька младшего брата Владимира — оказалась одна в незнакомом посёлке, вдали от родственников. Было решено возвратиться назад. В узлы было связано всё самое необходимое из одежды, постель сдана в багаж и мы двинулись на железнодорожную станцию.
Сначала мы решили вернуться в город Острогожск, где жила бабушка Надежда Ивановна, родная мать моей мамы, проживающая вместе с сестрой мамы Галиной Ивановной и её дочками Галей и Ирой.
Когда мы подъезжали к станции Лиски, к нам подсела женщина, вызвавшаяся помочь нашей ораве и якобы имеющей двух дядей на станции, которые смогут помочь при разгрузке.
В результате на станции мы никого уже не увидели. Вместе с исчезнувшей женщиной исчезли и все наши пожитки, так что в Острогожск мы явились лишь в том, что было на нас.
Конечно, появление нашего табора не привело в восторг нашу бабушку, работавшую фельдшерицей на МПЗ, и которая отдала когда-то на воспитание нашу маму своей сестре Анне Ивановне.
Это было очень трудное для нас время. Надо было одеть, обуть, накормить целую ораву, а источников дохода — ноль. Спасительницей была наша корова, дававшая сразу по два ведра молока
Маялись мы в Острогожске до оккупации города фашистами.
В городе была расквартирована воинская часть. Часто маршировали и проводили учения солдаты, пели строевые песни. Солдатские казармы были расположены рядом. По вечерам на разводе в «полку» (так называли место дислокации части) играл духовой оркестр. Духовой оркестр также играл по вечерам в городском саду, куда стекалась на танцы вся молодежь. Жизнь в городе протекала размеренно, без особых эксцессов.
В декабре 1941 года вдруг обрушилось на нас страшное горе.
Отец был призван осенью и за короткое время прошел путь от полкового писаря до старшины и младшего политрука.
Последнее письмо мы получили то него с Тушинского аэродрома, где он писал, что там уже слышны разрывы снарядов и авиабомб. И вот, когда началось наступление под Москвой, маме вручили страшный пакет, куда были вложены некоторые документы отца, несколько лотерейных билетов Осовиахима (отец, очевидно, верил в возможность выиграть что-то) и «похоронку», где было записано, что «ваш муж, Сидоренко Степан Климентьевич, старшина, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был тяжело ранен и умер от ран в полевом медсанбате. Похоронен в г. Красногорске Московской обл.» Сохранилась запись о его смерти в журнале безвозвратных потерь, который хранится в архиве Министерства Обороны в г. Подольск
Мама, рыдая, помню, повторила: «Пусть вернулся хотя бы без рук, без ног». А Людмила в унисон продолжила: «Хоть бы без головы».
В пакете было предсмертное письмо отца, где он, прощаясь, закончил запомнившимися мне словами: «Береги деток и живите счастливо». Забегая вперёд, скажу, что могиле отца и деда смогли поклониться лишь я и мой сын Степан, названный в честь деда, в марте 2008 года мы всё же отыскали братскую могилу в городе Красногорске, на обелиске которой увидели родное имя. Мама, мои братья и сестра, к сожалению, не успели этого сделать – сегодня их нет с нами.
И вскоре Острогожск был захвачен фашистами.
***
Все документы, письма отца, по совету тети Галины Ивановны, которая опасалась, что на семью офицера Красной Армии может быть донос, были закопаны в саду.
Кстати, там же была погребена позже и младшая дочь тети Гали Ирочка, которая умерла во время оккупации. А в то время город бомбили уже «наши», и бомбы нередко попадали на городское кладбище. Её могилка под могучим кленом долго маячила перед глазами.
От отца осталась на память вышитая украинская рубашка, которую я долго носил по праздникам уже после войны, а остальные его вещи были обменены на продукты во время войны. Так что на память остались лишь его некоторые фотографии, два лотерейных билета Осовиахима и моё свидетельство о рождении, подписанное им в качестве секретаря сельсовета .
Итак, оккупация застала нас в Острогожске. Помню, как по центральной улице (она называлась раньше улицей Медведовской) тянулись отступавшие в направлении Воронежа части Красной Армии.
Но, по сводкам радио, немцы были еще далеко. Передавалась по радио бравурная музыка, марши. И вдруг—пауза. Потом объявление: «Граждане, объявляется воздушная тревога!»
Не успело оно ещё закончиться, как воздушная волна, от сброшенной в конце огорода бабушки Нади 500-килограммовой бомбы (её немецкие лётчики первой сбросили на огород, стремясь уничтожить водонапорную башню и лишить город воды) обрушилась на дом. Посыпались разбитые стёкла окон. Мы кинулись к выходу. Потом наступило краткое затишье перед массированными налётами авиации и жестокой бомбардировки.
Спасались в лёгком бомбоубежище в конце огорода соседей—Воробьёвых. Во время одного из сильнейших налётов мы решили бежать на окраину города, где в районе так называемого Майдана жила подруга тёти Гали по имени Нина. Уходить мы начали во время короткой паузы, когда одна волна самолётов отбомбилась. Но не успели мы пробежать и двух улиц, как начался очередной авианалёт.
Мама несла младшего брата Владимира, тётя Галя — Людмилу. Сзади нянька Марфа Александровна вместе с бабушкой Анной Ивановной и Валентиной Ивановной тащила на поводке корову. Я с кнутом замыкал шествие. Мы пробежали совсем немного, как начался очередной заход самолётов. Бабушка с нянькой и коровой отстали. С отставшими был и брат Вячеслав. По пути попросились в убежище, которое встретилось на одной из улиц, но нас не пустили, к счастью, потому что в это убежище угодила авиабомба.
Маме с братом Владимиром на руках пришлось вернуться к отставшим. Тётя Галя не стала ждать, и наша группа, где оказались я и Людмила, побежали дальше. Вскоре налетела целая армада, и бомбёжка продолжилась. Помню, как я, задрав голову и спотыкаясь, считал самолёты и насчитал их около сорока трёх…. В руках у меня сохранился кнут. Помню, как тётя Галя отчитывала меня, приказав бросить кнут и «не ловить галок».
Когда мы добежали до подвала подруги тёти Гали, то в подвале увидели страшную давку. Бомбёжка была ужасная. Особенно страшно было слышать свист авиабомб и вой бомбардировщиков. Дрожали ступени подвала, с потолка сыпалась земля. Многие молились. Кто-то принёс икону, к которой прикладывались, прося о спасении.
Но после этой бомбардировки наступила тревожная, полная какой-то неопределённости и томительного ожидания пауза, которая длилась где-то 2-3 дня. Не знали, кто в городе — наши или немцы. Не знали также, где наши отставшие, живы они или погибли.
Наконец, тётя Галя решила сходить домой и выяснить обстановку. В доме бабушки Нади она и встретилась с мамой. Оказалось, когда начался налёт, они также попросились в убежище. Но их тоже не пустили, так как с ними была демаскирующая их корова. На этот раз осколком ранило корову в основание хвоста, остальные, к счастью, не пострадали.
Вернувшись, тётя Галя рассказала об этом и о том, что в городе уже немцы. Мы возвратились домой. Так начался для нас период оккупации. Детей, конечно, в то время на улицу не выпускали, да и взрослые старались отсиживаться по домам, выходили только в крайних случаях. В центре появились виселицы. В первые дни стало известно, что некоторые горожане, когда закончилась бомбардировка и немцев ещё не было, кинулись к разбомбленным продуктовым складам и потащили оттуда продукты. Говорили даже, что один из любителей выпить кинулся к чану с вином, выпил, оступился и утонул в вине. На повешенных в центре города появились таблички с надписью «Партизан», «Мародёр» и т.п. По улицам оккупанты разбросали мины-ловушки в виде игрушек, ручек, портсигаров и поднявшие их подрывались.
Появились и прислужники «новой власти», один из которых, живущих по соседству, реквизировал у нас патефон. К нам в дом заявлялись иногда солдаты и офицеры. Тётя Галя боялась, что кто-нибудь донесёт, что отец был офицером Красной армии. Тогда-то она сказала, чтобы все письма, которые хранились у мамы, и документы, бывшие в кармане у отца в момент гибели и присланные вместе с похоронкой, были уничтожены. И мама закопала их в саду.
Помню, как немецкий солдат, требовавший «млеко» у бабушки и услышавший, что корову ещё не доили, сам уселся с котелком под корову.
В районе казарм находились наши военнопленные. Иногда 2-3 из них приходили к нам в дом. Почему-то их отпускали. Кормили их, по их словам, ужасно: в день 2-3 горсти сырого проса, немного баланды. Они что-то меняли на кружку молока. У нас долго была стеклянная солдатская фляжка. Также предлагали что-нибудь сделать, починить. Так они сделали чехол и ящичек для нашей швейной машинки, которая была ножной и сохранившейся одной из немногих в нашем багаже. Вырезали несколько деревянных ложек, которые нам очень долго служили. Однажды меня взяли на базар.
Помню, на бывшей улице Медведовского против бывшей аптеки (около пожарки) немцы выставили на обозрение наш сбитый маленький истребитель И-16, презрительно называя его «рус-фанера».
Как-то квартировал в доме немецкий офицер, по имени Гельмут. Притеснений особых от него не было. По вечерам у него бывали попойки. Пили ром, веселились. В 1942 году немцы рвались к Волге. Им уже было известно название «Сталинград». Помню, как Гельмут, ожидая скорой отправки на Сталинградский фронт, выпив, плакал, показывая фотографии жены, детей, и твердил: «Гельмут капут, Гитлер, Сталин– плёхо».
В городе усиливались ночные бомбардировки уже «наших». Прилетали на американских бомбардировщиках, «летающих крепостях», как их называли тогда. Это были, кажется, Б-47 и Б-52.
Все мы часто спускались в подвал дома, глубокий, сырой и тёмный. Туда были снесены и некоторые вещи из одежды. Как-то во время ночной бомбардировки по городу проходила мадьярская (венгерская) часть. Один из мадьярских солдат забежал к нам и полез в подвал, держа пистолет в руке. Он спускался по ступенькам, трусливо оглядываясь и держа пистолет в трясущейся руке. Увидев наше тряпьё, стал быстро хватать всё, что попадало под руку, и засовывать в ранец. Даже детское платьице, выпавшее из рук, подхватил и засунул в карман. Наш постоялец, узнав об этом, возмутился и заявил, что он пристрелил бы этого мародера на месте.
Ещё картинка этого периода. Немец с забинтованной кистью руки, стонущий от боли, кусающий пальцы на раненой руке. Это был результат стычки с партизанами в Волошинском лесу, где он схлопотал разрывную пулю в ладонь.
Большой дом бабушки Нади был разделён на части между нею, тётей Галей с дочерью, квартирантами Рощиными. Нам тоже была выделена комната. Каждому субъекту была предписана автономия. Одну из комнат занимала большая библиотека. Бабушка Надя увлекалась сначала коллекционированием грампластинок, а затем книг. Покидать свою территорию запрещалось. Но между квартирантами и нами в печке существовало отверстие для тёплого воздуха, через которое мы, дети, общались. Мальчик Ваня дарил нам сделанные им самим игрушки типа Ванька-встаньки. Я запихивал иногда в это отверстие кружку молока. Питались мы очень скудно. Выручала только корова. Дети болели. Сразу после приезда, ещё до прихода немцев, тяжело заболел младший брат Владимир. Врачи признали менингит. Лекарств не было никаких. Врачи говорили, что смерть для него была бы лучше, так как может остаться слабоумным. Потом порекомендовали достать только что появившийся препарат сульфидин. Не знаю, как маме удалось достать этот чрезвычайно дефицитный препарат, но брат был спасён. Во время оккупации, в период усиленный бомбардировок города нашей авиацией, как я уже упоминал, заболела и умерла младшая дочь тёти Гали Ирочка. Её похоронили в саду, возле старого, в несколько обхватов клёна, ствол которого был иссечен осколками первой бомбы, сброшенной на город. Могилка двоюродной сестры Иры просуществовала до переезда семьи тёти Гали в г. Волжский.
Летом 1942г. было решено возвратиться в Ураково. Деревню не бомбили. Надеялись, что и с продуктами буде полегче. Да и семья наша была известной в селе, надеялись на помощь односельчан, большинство из которых было учениками бабушки Анны Ивановны и её мамы. Бабушка была первой учительницей на селе. Ещё в конце 19-го века в селе была организована её братом, священником Николаем Поповым, моим дедушкой, церковно-приходская школа, где стала преподавать по его приглашению бабушка.
Самую благодарную память я храню о своих бабушках Анне Ивановне и Валентине Ивановне Поповых, которые в отношении не только мамы, но и в отношении нас, детей сыграли огромную роль, приняв на себя, сказал бы я, часть материнских функций. Кстати, наше подворье было известно под прозвищем Поповых, не знаю, то ли из-за фамилии бабушек, не то по сану деда Николая. Бабушку Валентину Ивановну мама называла матерью. Дело в том, что мать её, Надежда Ивановна, училась в Киевском университете на врача. Но началась Первая мировая война, бабушку Надю мобилизовали в качестве фельдшера на фронт, и её маленькую дочь, нашу маму, отдали в деревню сестре Валентине Ивановне. Потом была революция, гражданская война, и наша мама так осталась у бабушки Тины, как мы её звали.
К концу 30-х годов наша семья состояла из мамы, папы, двух бабушек и детей: меня, Людмилы и Вячеслава. Весной 1941 года родился младший брат Владимир, для которого было решено временно взять в качестве няньки одинокую женщину Харланову Марфу Александровну, которая так и осталась у нас и стала полноправным членом нашей семьи.
Итак, мы всем семейством летом 1942 года двинулись в путь, ведя с собой на поводу корову, через Волошинский лес, Тростянку и Готовьё. Помню, как, наконец, мы дотопали до Ураково. Когда мы дошли до колхозных амбаров, которые располагались чуть повыше Швыдкого яра, меня охватил какой-то телячий восторг, и я помчался вперёд, полагая наивно, что все нас встретят с восторгом. Остановившись перед воротами соседей Кольцовых, я заорал во всё горло: «Кольцовна, открывай, это я!»
В селе у нас в собственности оказались две маленькие комнатушки, выделенные в поповском доме деда Николая на долю бабушки Анны Ивановны. Самого деда, священника Попова Николая Ивановича, репрессировали в 30-е годы как «носителя опиума для народа». Предположительно, расстрелян в Острогожской тюрьме. Посмертно реабилитирован в 90-е годы. Большая часть принадлежала жене деда Николая Анне Петровне, которая жила вместе с сестрой Раисой, её дочерью Галиной Андреевной и отцом Петром Ивановичем. У Анны Петровны был приёмный сын — Богатырёв Иван Николаевич, который в это время был на фронте. Нам достался вырубленный на дрова соседом Ильёй Егоровичем бабушки Анны Ивановны сад и клочок земли, в общей сложности 0,25 га, заросший, непаханый. Нужно было этот клочок привести в порядок и чем-то засадить.
Немцы в селе не располагались. Был в селе староста, местные полицаи, а в соседнем селе Камызино был комендант. Иногда оккупанты появлялись, сгоняли всех жителей на площади в центре (в районе клуба), чтобы объявить приказ. Собирали у населения молоко, яйца, скот, вещи для нужд армии. Женщин гоняли в поле собирать зерно. Они носили тогда так называемые галуны-сумочки, привязываемые на живот, в которых носили семечки, мелочь какую-нибудь, так как карманов на женской одежде не полагалось. В этих карманах женщины ухитрялись приносить с поля несколько пригоршен зерна. Его дробили на ручных мельницах, так называемых рушалках. О выпечке хлеба не было и речи.
Так как в селе не были расквартированы немцы, особых зверств оккупантов не происходило. Лихо коснулось лишь округи. Так, за Красным немцы спалили хутор Леваду и расстреляли всех жителей за «связь с партизанами», там обнаружили лишь одного или двух наших солдат, попавших в окружение. Были в других сёлах и повешенные, и расстрелянные. И уже после войны на дороге Красное—Н-Уколово были обнаружены останки людей, расстрелянных гитлеровцами. На этом месте сейчас стоит памятник.
Из памятных событий того периода запомнилось убийство старосты Прокопа Трифоновича (деда Мишки Трифонова) в так называемой «сборне», которая размещалась в хате, принадлежащей моему тестю Пожидаеву Якову Никитовичу (по кличке «Брыкун»). Его расстрелял кто-то вечером через окно. Как-то у нас ночевало двое неизвестных мужчин, выдававших себя специалистами по строительству мельниц. Потом были слухи, что это якобы были наши разведчики, и у них в поясах были обнаружены секретные документы. Как-то в селе появились мадьярские евреи, которых немцы привлекли в качестве рабочей силы к рытью окопов, строительству убежищ, «юде» по терминологии фашистов. Одеты они были в рвань, кормили их как скотину. Они меняли кусочки хозяйственного мыла, иголки и другую мелочь на еду. За этим занятием их захватили фашисты. Согнали всех в «сборню», и под конвоем 17-летнего полицая Кости Сапрыкина (Савёнкова) повели на Рожок, где и расстреляли во рву (угол поворота дороги), прикопали чуть-чуть. Их тела торчали наружу. Объяснили , что «юде» позорили де немецкую армию.
В селе было много эвакуированных из мест, где были тяжёлые бои—из Коротояка, Урыва. Мы дружили с их детьми. Они вернулись домой только после Острогожско-Россошанской операции.
И вот наступил январь 1943 года. Зима выдалась в этот год суровой, снежной. Трещали сильные морозы, а сугробы простирались до самых соломенных крыш, коих было большинство. Числа 18-19 мы, помню, обедали. Ели похлёбку из гороха или чечевицы без соли. А чтобы придать хотя бы видимость посола, в миску бросили деревянную солонку, в которой раньше была соль. До этого над селом пролетел наш самолет У-2. Сбросил пару бомб над Веретенниково. Это вселило надежду, что придут «наши».
У нас была прихожая тёмная, без окон. Двери были очень низкие, да и хатёнка давно уже вросла в землю. И вдруг, во время нашего обеда, распахивается дверь, врываются клубы холодного воздуха и, согнувшись в три погибели, появляется наш боец в засаленной телогрейке.
Так началось наше освобождение от немцев. В нашем доме, принадлежавшем Анне Петровне, разместился штаб нашей части. Недалеко от нас поставили пушку. Запомнилось одно предрассветное утро, когда колонна наших бойцов в белых маскхалатов на лыжах растянулись от дома Савенковых и до Кольцовых. Они ушли в районе Подсереднего. А вечером начальник штаба вытащил мешок с документами, всё, что осталась от этих солдат, вытряхнул их на пол и заплакал.
После освобождения нашей округи от фашистов осталось много оружия, боеприпасов. Ребятишки разряжали снаряды, подрывали их на костре. Помню, как мы притащили в окоп штук 9 мин 82-миллиметрового миномёта. Бабка Петровна застала нас и тут же прикопала их в окопе.. Они и до сих пор лежат там. А на месте дома Богатырёва было разрушенное здание сельсовета (позже его перенесли на скотный двор и собрали из него небольшой домик для рабочих). По проулку мимо сельсовета проходила дорога, которая тянулась через Хутор. В 1943 году летом, помню я, как по этой дороге мимо нас днем и ночью грохотали танки, автомашины. По всей видимости, вся эта армада двигалась на Прохоровкое сражение. Вся дорога была усеяна патронами, которые мы подбирали.
В 1948 году я окончил 4 класса нашей школы. Мама попыталась пристроить меня в 5 класс в Острогожске. Я там проучился до ноября. У бабушки Надежды и тёти Гали тоже было трудно с продуктами, сами жили впроголодь. Дядя Адик (Андрей Ваганьевич, или Ад, как звала его бабушка Надя) работал один в семье тёти Гали, а бабушка Надя жила сама по себе. Он сооружал разные приспособления для размола зерна, научился делать липучку для мух, которую продавал. Ели раз в день. Кроме голода, я страшно скучал по дому. А помогать то из дома было нечем. И где-то в ноябре я вернулся домой и пошёл в Камызинскую семилетнюю школу. В Острогожске запомнился один страшный случай. Я вышел во двор ночью. А когда взглянул на сад, то увидел светящийся крест над могилой Ирочки. Быть может, это был какой-то газ. Не помню, как я рванул назад по длинному, тёмному коридору и кричал. Дядя Адик позже вышел и успокоил меня, померещилось - де. Но только я больше ночью никогда не выходил во двор.
В школу в Камызино ходили немногие. Большинство пошли работать в колхоз.
Всем нам, детям, мама постаралась дать образование. Я после окончания 10 классов Красненской школы в 1955 г. поступил в Харьковский университет им. Горького на филологический факультет. В 1960г. окончил учёбу и 2 года работал учителем в Камызинской школе. В 1962 году в Ураково построили новое здание школы, и меня перевели завучем, на должности которого я работал до1976 года. А с 1976 по 1996 работал директором этой же школы .
Заключение

Может быть кому-то и покажется, что воспоминания одного человека не очень то и важны, но я считаю, что воспоминания о тех великих и трагических временах должны быть сохранены. Тем более, это тот источник, которому я полностью доверяю, в отличие от современных книг, где можно встретить чуть ли не противоположные взгляды на те или иные события. И, как мне кажется, до сих пор осталось немало неизвестных страниц тех лет, знать которые были бы полезно и нынешним и будущим поколениям.

Сидоренко Александр, 14 лет, Ураково

Рейтинг: 2