Минуты сливаются в часы. Часы – в дни. Дни – в недели. Недели – в месяца.
Между прочим, уже три месяца прошло. А если точнее, то 14 недель и пять дней. Значит, скоро уже 15. А через ещё семь дней – 16. И так до июня.
Я иногда не замечаю твоего отсутствия. Просто встаю утром на автомате, быстро-быстро собираюсь, бегу в школу, вбегаю в кабинет спустя две минуты после звонка, сижу 6 уроков, бегу домой, потом в метро, курсы, учёба, ЕГЭ… И только ближе к восьми вечера, возвращаясь домой, когда мне никуда уже не нужно бежать, нахлынывают мысли. Весь день время было как бы плотиной, сдерживающей напор мыслей-морей. А вот сейчас, когда никуда не бежишь, плотину прорывает, и волны, бушуя, обрушиваются на каменистый пляж, на берегу которого сижу я, печально вглядываясь вдаль, и забирают меня с собой – в пучину воспоминаний.
Возвращаясь домой поздно вечером, становится холодно. Улыбки случайным прохожим не находят отклика, они почему-то просто прячут глаза в этот серый асфальт, а я, как ни в чём не бывало, иду и улыбаюсь небу, на котором почти не видно звёзд…
Просто немного грустно. Я знаю, что тебе там тяжелее. Намного. Но одновременно и легче.
Не правы все те, кто с пеной у рта доказывают, что уезжать тяжело/больно/сложно. Не правы!
Может, я считаю так, потому что, по сути, за свои 16 лет ни разу не покидала никого надолго. Но всё же.
Тяжелее оставаться. Всё напоминает об уехавшем. И небрежно наспех заправленная кровать, и вооон те две кружки, из которых обычно пили чай с лимоном по утрам, сидя на балконе. Одна твоя, а вторая моя. Я даже убрала твою в шкаф, чтобы никто не пользовался ею и тем самым не напоминал мне о тебе.
Знаешь, возвращаясь домой, я очень часто вспоминаю те утренние спешные сборы в школу. Мы даже ругались иногда, потому что опаздывали. Сейчас это кажется смешным, какими же глупыми мы были!
Иногда, когда я решаю не идти никуда после школы, я иду до дома нашим путём, смотрю на те оранжевые дома, залезть на крыши которых нам никогда не хватало смелости, или же на деревья, что за три месяца твоего отсутствия не выросли, и становится грустно. Столько времени уже прошло. Три месяца это ведь всего лишь одна третья часть того, что ещё только предстоит.
Ещё вдвое больше бессонных ночей, когда лежишь и глядишь попеременно то в окно, то на соседнюю кровать, на которой ты не спишь уже 90 ночей и ещё не будешь спать около 210.
Казалось бы, столько всего изменилось за это время. Но ещё больше вещей не изменятся никогда.
Я всё так же буду пересматривать фотографии 17 августа и считать, что с этого дня началась не твоя, нет, а моя новая жизнь. Понимаешь? Это не ты живёшь новой жизнью в Америке, в своём Мичигане, а я, понимаешь? Я принимаю решения только за себя, решаю, что важно для меня, а что нет. И всё время думаю о тебе.
Когда только казалось бы забуду, сразу кто-нибудь, неважно кто – учителя, друзья, едва знакомые люди, родственники – спрашивает о тебе. Я понимаю, им интересно, хочется узнать. Но единственное, что я могу ответить им – это скупое такое «Хорошо. У неё всё хорошо». А всё потому, что услышав вопрос, у меня внутри всё переворачивается от боли, как будто клинком изрезали все органы, парализовали всё, что есть внутри. Секунд двадцать я не могу дышать, в голове – сумбур. Хочется кричать. Но не от боли. А от ничегонечувствования. От того, что тупо ничего не чувствуешь. Только холод. Как будто внутри такая большая дыра, и холодный осенний ветер продувает её. Но всё же потом я что-то да говорю про твою жизнь там, но эти бытовые мелочи, которыми интересуются все, кажутся мне абсолютно неинтересными. Как можно спрашивать, чем ты питаешься там или в какой школе учишься, если я всё равно лишь передам твои слова? Глупые, глупые люди, что спрашивают об этом.
Если честно, я бы спросила, а какие закаты там? В них наверно хочется утонуть, до того они алые, что, кажется, это не солнце заходит за горизонт, а моё сердце, на месте которого теперь пустота, освещает голубое американское небо, кровоточа в агонии.
За эти три месяца изменилась я. Изменилась и ты. Ты приедешь, я поступлю, уеду далеко-далеко, в Москву, и все 16 лет, что ты была моей сестрой, самым близким моим человеком, насмарку.
Наверно, надо перестать думать, бороться, сопротивляться. Просто принять это и лишь изредка, любуясь закатом в тёплом пледе и с чашкой горячего какао, вспоминать всё то, что было. Ведь что такое семь месяцев? Это одна четвёртая часть блокады Ленинграда, первые её месяцы. Когда люди сражались, пытались спастись, но им суждено было пробыть в ней 500 дней, которые, по сути своей, тянулись долго и мучительно. И ничего не изменилось за ту одну четвертую от пятиста. Но это и перерыв между Революцией в феврале и октябре 1917. Либералы и социалисты. Так много поменялось за это время. Один и тот же промежуток. Только разные итоги.
Но самое грустное это то, что я даже не знаю, какой будет лучшим для нас, понимаешь?

Халикова Юля, 16 лет, Казань

Рейтинг: 0