Память – камертон сердца. Она настраивает его биение на нужный лад.
Память – камертон совести, она заставляет человека всегда оставаться че-ловеком.
Память человека, который прожил на свете почти век, это кладовая событий, которые новому поколению знакомы только косвенно: по книгам, по фильмам, по рассказам.

Четыре года страха
Начинаешь разговаривать с пожилыми людьми и теряешься – сколько всего они помнят, не знаешь, с чего начать. А они говорят, говорят, их мысли путаются, они чем-то похожи на детей – перескакивают с одного на другое. Кто-то плачет, тут же смеется, вспоминая забавные случаи. Но забавными они кажутся только сейчас. А тогда...
Из воспоминаний Анны Яковлевны Арзамасцевой (в девичестве Назиной): “В се-мье у нас было 12 человек: мама, папаня, 2 бабушки, дедушка и семеро ребяти-шек.
Зимой 1941-го года я ходила в третий класс, в каждом классе было по сорок де-тей. До школы – 4 километра. Зимой коленки обмораживали, а весной Суета ра-зольется – как ходить? Из обуви только тапки и были. Так брат Ваня меня на спи-не носил-носил, а потом и говорит: “Всё, больше я носить её не буду. Не понесу, и всё!”.
Однажды рано утром мама будит нас: “Девки, девки, война началась!”. Все с коек соскочили, ничего не понимаем – что делать, куда бежать? А отец сел, обхватил голову руками и говорит: “Эх, ребятишки, ребятишки, заберут нас всех!”. Но папа-ню не забрали, у него была бронь председателя колхоза. А вот Ивана в 43-м, когда ему исполнилось
17 лет, посадили в телегу, с ним еще двоих ребят, завернули в один тулуп всех троих и повезли в Барнаул, а оттуда на передовую. А мама, пока могла, всё бежа-ла следом и плакала, кричала: “Куда же?! Повезли детей на бойню!”.
Как страшно! Кому-нибудь из вас, матери, приходилось провожать своё дитя туда, откуда он может никогда не вернуться? Испытывать нечеловече-ский ужас: а вдруг ты видишь его в последний раз, в последний раз касаешься руки, последний раз тычешься лицом в грудь...
“Мы очень боялись, – продолжает Анна Яковлевна. – Боялись всё время, посто-янно. Боялись голоса Левитана, который первое время сообщал только, что всё новые и новые города и села отданы фашистам. А мы сидим и слушаем, а из глаз слезы – кап, кап... Боялись немцев. Однажды проезжие немцы сказали маме: “Бабка, наш Гитлер скоро придёт, и вам будет капут!”. Вот мы и боялись их до смерти. Но больше всего мы боялись почтальона. Он только в начале улицы идёт, а уже все возле домов стоят, а сердце в пятках стучит – вдруг похоронку несёт! А как кто получит страшную весть, так всем селом и плачем.
Работали, конечно, как взрослые. А кто будет работать? – В деревне одни бабы, ребятишки да старики. Летом пшеницу вручную пололи, дрова пилили. Мальчишки землю пахали, а девочки боронили. Кто постарше, лет по 14, так те на стогу стояли, сено метали, а деды снизу командовали, поматеривались, если что не так. Зимой ходили на ток, отрабатывали ветрогоны. За станком работали по 4 человека: один насыпает зерно, другой отгребает, а двое крутят. Тяжело, конечно, было. А что сделаешь – война ведь. Вот голодные были, босые, а никто не воровал. Все жили в большой нищете, всё отдавали на фронт. Не было мыла, сами варили щелочное. Хлеба не было. Помню, мама испечет хлеб из тёртой картошки, а мы, голодные, с нетерпением ждём, когда нам по куску отломит.
А 9 мая идем мы в школу, а мама на работу, а нам навстречу бегут, кричат: “Дев-чонки, там Победа! По-бе-да!!!”. К школе прибежали, а там уже все собрались. Кто плачет, кто смеётся, но все кричат: “Победа!”. А потом был митинг. Все обнимают-ся, целуются, плачут от радости и от горя”.
Вот так и баба Аня, пока рассказывала, несколько раз всплакнула – хоть и прошло столько лет, но в памяти до сих пор свежи боль и горе военных лет.

Она такой вдавила след
И стольких наземь положила,
Что 20 лет и 40 лет
Живым не верится, что живы.

Четыре года скитаний
Сколько людей – столько разных судеб. Но всех людей старшего по-коления связывает одна общая нить – война. И неважно, сколько лет тогда им было, были они подростками или совсем маленькими детьми, эта война пере-вернула их жизни, научила по-новому смотреть на мир, заставила переоценить все жизненные ценности.
Из воспоминаний Антонины Алексеевны Гуниной (в девичестве Кондрашовой): “До войны мы жили в с. Селиваново Новоладожского района Ленинградской об-ласти. В семье нашей было трое детей: семилетний Петя, совсем маленький Ми-ша и я. Мне прямо перед войной исполнилось 4 года. В первые же дни войны папу призвали. Он воевал на Ленинградском фронте, писал маме оттуда: “Маша, береги детей. Здесь такая мясорубка!”. Первая похоронка в наше село пришла к нам в дом – погиб папа в середине июля 1941 года. А нас эвакуировали на Урал. Вся железнодорожная станция, откуда нас отправляли, была переполнена: люди, эшелоны – из Ленинграда вывозили все, что можно. И вдруг послышался страш-ный гул. Фашистские самолеты! Все бросились врассыпную, кто куда. Но бомбить не стали, сбросили листовки: “Сдавайтесь!”.Приехали мы в село Ивановка Челя-бинской области. Нас очень хорошо приняли, делились последним – едой, одеж-дой. Все нас жалели. Приютили нас одни старики, избенка маленькая, спали кто где мог. Но жили дружно. Так 1,5 года и прожили, а потом перебрались в Копейск, поселились в складе овощехранилища. Недалеко находилась бойня, а возле нее протекала маленькая речушка. В ней, наверное, мыли мясо и выбрасывали отхо-ды. А мы ниже по течению вылавливали кусочки сала, мяса, кишки и варили по-хлебушку. Печь топили ящиками, всяким хламом. Хлеб мама хранила в сумке, от-резала нам по маленькому кусочку, а остатки – обратно в сумку и на гвоздик ве-шала. А маленький Миша, он тогда только ползал еще, все показывал пальчиком на эту сумку и просил кушать. По весне мы с ребятишками ходили на поле, где сажали картошку. Выковыривали ее палочками, мыли в луже и прямо здесь, на поле, ели сырую.
Из Копейска уехали на Брянщину – родину родителей. Когда прие-хали в Смоленск, увидели на станции огромную кучу картофеля, а вокруг нее ка-раульный солдат ходит. Бабушка попросила у него: “Сынок, дай картошечки”. Он разрешил взять целых два мешка. Мы устроили пир прямо не отходя от железной дороги: выложили из кирпичиков подобие печки и стали жарить картошку и есть. Добрались до Брянска, а жить негде. Вот и жили 2 недели между шпалами, нало-женными стопками...”
Можете представить себе такую “жизнь” – никакого, даже самого примитивного быта. И трое маленьких детей... Сколько сил и мужества долж-на была иметь женщина, мать, чтобы в такой ситуации не опустить рук? Ин-тересно, есть ли где-нибудь памятник женщине, стойко выдержавшей голод, холод, смерти родных, и выстояв наперекор всему?
“Спустя какое-то время мы вернулись в родное село, а там всего два дома уцелело. Люди в погребах живут, и мы землянку себе выкопали и стали в ней жить. Вскоре маленький Миша умер от кори, а Петя попросил маму отдать его в детский дом, считал, что ей так будет легче. Вот так мы и пережили страшную войну – убегали от нее. Одно знали точно: мы победим!”
В волосах серебряные нити...
Столько лет, а сны всё не цветные...
Их война давно лишила детства,
Что гремела на полях России.

Четыре года надежды
Валентина Владимировна Космынина, тогда еще Валя Котова, встретила войну, окончив че-тыре класса.
“В тот страшный день мы, детвора, играли у колхозных амбаров, – рассказывает Валентина Владимировна. – 14-летний Леонид Гунин пригнал жеребят, люди работали, ничто не пред-вещало беды. Вдруг выбегает из конторы счетовод Трофимов и кричит: “Линка, лови лошадей и марш по бригадам! Война началась!”. А до нас эти слова не сразу дошли, в то время с финнами воевали, мы ничего и не поняли. Только потом ощутили, что это – совсем другое. ВОЙНА. Уже назавтра подводы с новобранцами поехали в г. Камень на призывной пункт. Господи, что творилось!.. Рёв, плач, женщины плачут, мужчины плачут, и мы все ревём в голос.
2 августа призвали нашего отца, больше мы его и не видели – погиб в феврале 42-го на Кали-нинском фронте. И осталась мама одна с пятью детьми. Я – самая старшая, а старшей-то всего 12 лет. Сначала мама работала в бригаде, но потом у нее сильно заболели ноги, и я встала на ее место. В школу, конечно, я больше не пошла. Работали в поле, на току – везде. Хлеб в то время косили лобогрейками на лошадях, а мы, подростки, бежали впереди и отбра-сывали собранную пшеницу, чтоб кони не стоптали. А бабы тут же снопы вяжут. И так от само-го рассвета до заката. А ночью и спать некогда – надо скирдовать. Недоедали, недосыпали, убирали хлеб до самых снегов, молотили его и отправляли на фронт. А снег выпадет – нужно корма скотине возить. Так и жили, как во сне, когда спали – не знаю. Девчонок 16-летних уво-зили работать на военный завод в Рубцовск, а парней 16-17-летних – в действующую армию. В колхозе остались только женщины, старики да дети, а маленькие ребятишки были без при-смотра.
Мама наша слегла совсем, залезла на печку осенью, а слезла только через год. А я одна с ребятишками, день на работе, а ночью – на луга за сеном для коровы: утром придёшь да еще вязанку дров на плечах принесёшь. Приду, залезу на печку к маме под бок – и реву белугой. Очень мы боялись, что мама умрёт, все спрашивали ее: “Ты живая?”.
Но все пережили и ждали Победы. Поэтому и выжили – вера помогала”.
“ Память – страж всему и сокровищница всего”, – писал Цицерон. Конечно, пом-нить всё до мелочей человек не может, но память сама отсевает все ненужное, очища-ется от плевел и оставляет только те яркие вспышки, которые, подобно зарницам, ос-вещают на небосклоне памяти основные вехи прожитого.
Прошла война, прошла страда,
но боль взывает к людям:
Давайте, люди, никогда
об этом не забудем!
Пусть память вечную о ней
хранят, об этой муке,
И дети нынешних детей,
и наших внуков внуки.

Неволина Юлия, 16 лет, с.Крутиха

Рейтинг: 16