- Осенью 1941 года я служил в кавалерийском корпусе под Тулой. А мне тогда ещё и двадцати не было. Сразу же после учений отправили меня в этот корпус. И, надо сказать, с первых же дней не везло мне в бою. Какая-нибудь шальная пуля обязательно угодит мне то в плечо, то в ногу. А я дня три в госпитале полежу – и снова в бой. «С такими ранами воевать! – возмущался, бывало, командир наш. – Лежал бы ещё. Охота, что ли, голову побыстрее сложить?» Один раз даже на целую неделю коня моего забрал, чтоб не ходил я с раненым плечом в бой. А как мне обидно было. Все воюют, Родину защищают, а я лежу в госпитале с таким лёгким ранением!
Да, славный человек был командир наш. Взгляд орлиный, походка гордая, профиль словно как на старинных медалях выбитый. В бою себя вёл отважно – боялся и ненавидел его враг. Не раз мне доводилось наблюдать, как бьёт недруга наш командир. О, как же и я тогда хотел быть таким же, как он! Смело нёсся он в бой навстречу неприятелю на своём статном коне – в такие моменты напоминал он мне Георгия Победоносца, борющегося со змием. Но после каждого сражения я всё меньше верил в себя. Мне казалось, что никогда я не смогу быть настоящим воином, защитником родной земли.
Один раз я даже всплакнул. «Что с тобой? – спросил меня мой друг-однополчанин. – Тебя опять ранили?» «Да, - ответил я, всхлипывая, - опять. Но я не потому слёзы лью». «А почему же?» «Знаешь, - начал я рассказывать, - летом этого года, когда я ещё служил в учебном лагере, мне пришло от матери скорбное письмо. Она писала, что убит мой старший брат. Писала, чтобы я себя берёг и с войны живым вернулся. А ещё в конверте лежала посмертная записка от брата, адресованная мне. Я дрожащими руками развернул её и прочитал вот что:
«Дорогой, милый мой братец! Если ты читаешь эти строки, то меня уже нет в живых. Я знаю, что это последний месяц твоего обучения, скоро ты отправишься на настоящую войну. Предупреждаю тебя, что война – это очень страшно. Кругом всё горит, падают замертво люди, земля багровеет от крови, раздаётся ужасный, оглушительный грохот орудий. Не видно даже неба за плотной завесой чёрного дыма. Иногда кажется, что это какой-то кошмарный сон, но это – действительность. Однако пойми, что это не навсегда, и даже среди смерти и огня не теряй надежды.
Война – это настолько жестоко, что кажется, будто исчезло всё человеческое. Но это не так. Да, война калечит и уродует души людей. Но нельзя забывать о том, что у каждого из нас есть разум, сердце, чувства. И даже в такое кровавое время нельзя переставать быть Человеком. Прошу тебя, мой брат: никогда не забывай о том, что ты – Человек, всегда будь честным, самоотверженным и благородным.
И помни, что я всегда остаюсь с тобой, даже если меня нет рядом. Просто ты вспоминай наш дом под Москвой, наше детство, и как мы на залитом солнцем летнем лугу собирали одуванчики. И тогда ты поймёшь, что я тебя не покинул.
Искренне любящий тебя, твой брат».
Когда я прочитал это послание, я начал рыдать в отчаянии. И я твёрдо поклялся исполнить всё то, что завещал мне брат. Я заучил последнее наставление своего брата как молитву. А теперь понимаю: какой из меня Человек, если я смерти боюсь и даже воевать не умею как следует?» «Ну, успокойся, - говорит мне мой друг, - не расстраивайся. Ведь брат говорил тебе о другом…» «О чём же?», - удивился я. «Понимаешь, - друг на мгновение задумался, - в послании твоего брата скрыт глубокий смысл. Если ты будешь следовать этому наставлению, ты получишь самую ценную награду, возможно, такую, какую ещё никто не получал…» «Какую же?» – не терпелось узнать мне. Но друг ответил: «Ты поймёшь это потом, когда кончится война». Я пожал плечами. Ведь я ожидал от друга конкретного ответа, а он выразился как-то неясно и пространно. «По-моему, - сказал я, хмурясь, - слышишь ты звон, да не знаешь, где он. Да и вообще, как ты можешь знать, что имел в виду мой брат? Он ведь был тебе незнаком». «Я не знал твоего брата, но я понял, к чему он стремился после того как ты пересказал мне его наставление». «И к чему же он стремился? – допытывался я. – Раз ты понял, объясни мне». «Это очень сложно объяснить, - покачал головой мой друг, - но я попробую. Я расскажу тебе о своей недолгой жизни. Ты ведь обо мне мало знаешь. Так вот… Я родился, как и ты, под Москвой. Мне не суждено было увидеть своего отца – он погиб ещё до моего рождения. В то страшное время мы с моей матерью, бледной и хрупкой женщиной, остались вдвоём. У нас не было никакой защиты. Мать очень беспокоилась за мою жизнь, и всякий раз, уходя на работу, закрывала меня в доме. Ужасно томительно длились часы, проводимые в одиночестве в ожидании матери. Но всякий раз, когда она приходила, дом наполнялся теплом и уютом. Мать зажигала свечку, и таинственное золотисто-медовое сияние озаряло тёмные и мрачные углы дома. Потом мать доставала из-под кровати толстую тёмно-бордовую книгу в кожаном переплёте с пожелтевшими от времени страницами. Я не понимал, почему мать всё время прячет эту книгу под кроватью. Ведь все остальные книги стояли на полках. Мать садилась за стол перед свечкой и раскрывала передо мной книгу.
«Это Библия, - говорила мать. – Когда ты обучишься грамоте, ты будешь читать её. А пока я почитаю тебе. Ты послушай». И я слушал, наблюдая, как глаза матери пробегают по строчкам, как бережно она перелистывает своей тонкой рукой ветхие страницы. Однажды я спросил у матери: «Зачем ты прячешь эту книгу?» «Её нельзя никому показывать, - отвечала мне мать. – И никому не говори про неё. Это наша с тобой тайна».
Помню, как тревожным осенним вечером к нам в дом кто-то громко постучал. Мать вздрогнула. Она явно никого не ждала. «Открывай! Открой дверь!» - раздавались снаружи грубые мужские голоса. «Одевайся скорее», - шепнула мне мать. Я никогда ещё не видел её такой испуганной и встревоженной. Предчувствие чего-то страшного охватило меня, и я заплакал. Мать попыталась улыбнуться. «Не бойся, - сказала она, поцеловав меня в лоб. – Ты ведь знаешь потайной ход за нашей печью?» Я молча кивнул. Стук за дверью не прекращался, и я услышал треск ломаемой двери. «Беги, - сдавленным голосом произнесла мать. – Беги как можно дальше, и помни, что я всегда буду любить тебя». Я шмыгнул за печь, прополз на четвереньках по потайному ходу и выскочил на задний двор. Когда я был уже на довольно далёком расстоянии от дома, я оглянулся назад. Наш дом горел. Это прибавило во мне страха, и я побежал дальше. Вскоре я очутился на железнодорожной станции. Я запомнил холодный и равнодушный свет фонарей, грохот и пронзительный гудок товарного поезда. Когда поезд остановился, я забрался в вагон с брёвнами и стал ждать отправления. Пока я ждал, я всё боялся, что меня найдут. Но поезд скоро тронулся, и ранним утром я был уже в Москве. Там я прибился к группе беспризорников и вместе с ними занимался попрошайничеством, пока не наступила морозная зима. Помню, как я замерзал на снегу, как меня подобрали и отдали в сиротский приют. Мне было тогда всего пять лет».
Мой друг всхлипнул. История его жизни затронула меня до глубины души. «И знаешь, - продолжал он, - мне больше всего из Библии запомнилась фраза: «Не будь побеждён злом, но побеждай зло добром». Когда я вспоминаю тот трагический вечер своего детства, я думаю о тех, кто сделал меня несчастным. Они не были людьми, и я не хочу им уподобляться. Я не хочу быть таким же, как они. И ты не становись таким, как фашисты, которые жгут, разрушают и убивают. Не становись таким, как твои враги. Вот, о чём хотел сказать тебе брат. Защищай Родину, выполняй свой святой долг, но всегда помни о том, что ты – человек и у тебя есть душа и разум». «Я тебя что-то не совсем понимаю, - я в недоумении взглянул в лицо друга, - ты думаешь, мой брат хотел мне сказать о том, что я должен жалеть своих врагов?! А тебе не приходило в голову, что они не пожалеют меня? Да я смотрю, ты сам не больно-то их жалеешь!» «Ну конечно, ты меня не совсем понимаешь. Вернее, ты меня совсем не понимаешь, - с холодным спокойствием ответил друг, замечая, что я начинаю вскипать, - ни меня, ни своего брата». «Много ты понимаешь, - буркнул я. – Ты так же мало знаешь жизнь, как и я, а уже рассуждаешь. И, между прочим, Библия была запрещена тогда. Да и сейчас тоже не приветствуется. Возможно, это из-за неё…» Я замолчал, потому что мой друг начал меняться в лице. В его зелёных глазах отразилась глубокая скорбь. «Не надо так говорить, - прошептал он, - я и без тебя догадываюсь. Но именно в Библии прописаны законы, которым должен следовать Человек. Так говорила мне мать. Знаешь, хоть я и был маленьким, я кое-что запомнил из Библии. Крепче всего мы помним то, чему учат нас в раннем детстве. Книги, которые читали нам родители, живут в нашем сердце, так же, как и колыбельная песня матери. Библия для меня сокровенна. Я хочу быть Человеком. И ты будь им. В этом заключалась последняя просьба твоего брата. Не понимаешь? Поймёшь…» Впоследствии я много думал о том разговоре с моим другом.
Война была в разгаре. В начале зимы 1941 сражались наши войска за городок Венёв под Тулой. Зима была суровая, мы мёрзли, но мы к русским морозам привыкли, а фашистам приходилось туго. Мы были уверены в том, что городок будет нашим, ведь мы отвоевали многие деревни и посёлки под Венёвом. Испортили фашистские оккупанты Венёв: старинные церкви и здания порушили, да и простые жилые дома тоже. До войны я в Венёве не бывал. Но когда я увидел этот городок, я представил его таким, какой он был до фашистской оккупации. И мне он показался необыкновенным – именно такие городки описывают иногда в русских сказках. И церкви, и холмы, и река – всё как в сказках. Но, захваченный фашистами, Венёв выглядел другим – мрачным, хмурым и неприветливым. Обидно мне тогда стало, что недруги так с русским городом обошлись, и я поклялся, что в бою за его освобождение я буду сражаться лучше, чем обычно.
Этот бой наступил скоро. Я сел на своего коня, и мы двинулись навстречу противнику. Схватка была ожесточённой. Фашисты отбивались из последних сил, но перевес был на нашей стороне. Я видел, как мои товарищи падали на землю и больше не вставали, а их лошади, испуганные грохотом орудий, разбегались, оставляя вмятины от копыт на обагрённом кровью снегу. Я видел лица фашистских солдат – и они были такие же измождённые и яростные, как и лица наших воинов. Мой конь метался из стороны в сторону, поднимаясь на дыбы и не слушаясь меня. Ярко-жёлтым пламенем горели танки, и всё небо заволокло чёрным дымом. Сквозь дым просматривались чьи-то силуэты – я уже не разбирал, чьи, потому что я оглох от взрывов гранат и задохнулся от чада. Позади меня кто-то кричал. Выстрел – и крик оборвался. На мгновение мне показалось, что я остался один посреди этого ужаса. Мимо меня, закрывая голову руками, пробежал человек. Затем последовало три выстрела. Мой конь от неожиданности отскочил в сторону.
Я увидел лежащего в снегу фашистского солдата. Направив в его сторону коня, я подъехал к нему. Он лежал навзничь и смотрел на меня без страха и без надежды. Видимо, он ждал, что я буду делать. А я рассматривал его, свесившись с седла, ведь до того я ещё не видел противника так близко. Я вглядывался в грубоватые черты его лица, а он не сводил с меня глаз. Судя по внешнему виду, он был старше меня года на два. Просачиваясь через плотную ткань шинели, по его правому плечу расползалось тёмное кровавое пятно. «Вот сейчас-то я его и добью», - подумал я, замахиваясь на него шашкой. Он ничуть не испугался. Не вздрогнул. Лицо его оставалось неизменным. Я невольно опустил шашку и увидел, как он пытается что-то вынуть из-за пазухи левой рукой. В моей голове промелькнула мысль о гранате, и я отшатнулся. Но солдат, поманив меня рукой, протянул мне засаленный и помятый конверт, на котором виднелись капли крови. Я взял конверт – он был довольно тяжёлым. Я посмотрел в глаза раненого и отвернулся, спрятав конверт у себя за пазухой.
Сзади я услышал топот сапог. Повернув коня, я направил его галопом вперёд, туда, где слышались выстрелы и взрывы гранат. В этом бою мне повезло больше, чем во всех предыдущих – во-первых, я побил много фашистов, а во-вторых, меня не ранили.
Ночью, тайком от всех, я открыл конверт, отданный мне немецким солдатом. В конверте лежал небольшой серебряный католический крест, умещающийся на ладони, и потрёпанный лист бумаги, сложенный вчетверо. Развернув этот лист, я увидел карандашный рисунок, который изображал ангела в белой одежде на фоне готического собора. В левом углу рисунка была надпись на немецком языке, непонятная мне. Рисунок был выполнен очень искусно, и невооружённым глазом просматривалась рука художника. Я сложил и крест, и рисунок обратно, в конверт, и решил никому ничего не рассказывать.
С того самого боя я стал более удачливым воином: меня перестали ранить так часто, а с врагами я сражался уверенно и отважно. Даже командир стал замечать мои успехи.
- Ну вот, а ты переживал, - сказал мне однажды мой друг, у которого на груди гордо блестела медаль за отвагу. – Всё приходит со временем. Скоро и тебя наградят медалью.
- Но ведь медаль не самое ценное, правда? – спросил я его, вспоминая о нашем с ним разговоре.
- Конечно, самое ценное впереди, - ответил друг, понимая, что я имею в виду. – Всё впереди…
Зимой 1942, когда наши войска подходили к Вязьме, фашисты жгли деревни, которые содействовали партизанам, и расстреливали мирных жителей. Немало таких деревень мне довелось увидеть. Это было ужасное зрелище – на том месте, где жили люди, царствовал огонь. Вместо заборов и изб, от которых всегда веяло домашним уютом, угрожающе тлели обугленные остовы; стволы садовых деревьев, за которыми совсем недавно ухаживал человек, были опалены. Ничто не напоминало о былой жизни; всюду царила смерть, и запах пожара вместе с дымом разносился далеко по окрестностям.
Раз, когда мы на лошадях проезжали по глубокому снегу мимо сожжённой деревни, я услышал чей-то плач. Остальные не обратили на это внимания, но я приостановил коня. Из-за сгоревшего сарая выбежала маленькая светлокудрая девочка лет шести – совсем босая и без шапки, держа на руках тощего серенького котёнка. «Не плачь, маленькая, - сказал я, беря девочку на руки и сажая на коня. – Поедем со мной». «Я не хочу с тобой! – закричала девчонка и замахала руками. – Я к маме хочу! Это вот я ей подарок нашла». «Котёнка, что ли?», - улыбнулся я. «Ну да, его. Он ведь такой хорошенький, ей обязательно понравится». «А как тебя зовут?», - спросил я. «Настя, - неохотно ответила девочка. – Пусти меня, я к маме пойду!» «Нет, поехали пока со мной. Здесь, в деревне, нет никого. Всё сгорело». «А где моя мама? – девочка снова заплакала. – Где она?» «Она не придёт, - ответил я, стараясь не смотреть ребёнку в глаза. – Не придёт больше». Настя закрыла лицо ручками и зарыдала. «Скажи, как ты рассталась с мамой?» «Я не знаю, - девочка всхлипнула, утирая слёзы, - начали стрелять, и мама сказала мне, чтобы я бежала в овраг и спряталась там. Я и спряталась вон в том овраге, там и котика нашла, а потом, когда вылезла… вот…» Я посмотрел ту сторону, куда показывала девочка, и увидел большой овраг, изнутри поросший деревьями.
Я нагнал своих товарищей, ушедших от меня на довольно большое расстояние. «Ну что ты там застрял-то? – спросили они меня. – Конь, что ли, завяз?» «Да нет, - ответил я, - у меня тут вот что». Я показал товарищам девочку, сидящую в седле и уже начинающую клевать носом. Её котёнок доверчиво прижался к ней. «Оно, конечно, хорошо, но куда ты её девать будешь? – спросили меня однополчане. – Не с собой же ты её потащишь». Заметив, что мы сбавили ход, к нам подъехал командир. Увидев девочку, он сказал: «Завтра ты отвезёшь её в деревню в десяти километрах отсюда. Сегодня мы сделаем привал, отдохнём, а рано утром поедешь». Деревня, о которой говорил командир, была освобождена нашими войсками. На следующее утро, как только горизонт на востоке посветлел, я посадил девочку на коня и повёз подыскивать ей жильё. Её взяла одинокая женщина, у которой убили мужа во время боёв под Псковом. «А ты ещё придёшь? – спросила меня Настя. – Мне очень понравилась твоя лошадка». «Наверно, приду, - улыбнулся я. – Приду, чтобы тебя проведать». Девочка плакала, смотря мне вслед. Я решил удочерить Настю, если останусь в живых.
Много ещё крови и огня мне пришлось увидеть, прежде чем наступила долгожданная весна 1945 года. Я несколько раз заглянул в глаза смерти, получил множество орденов и медалей, но я постоянно думал о той награде, про которую говорил мне мой друг ещё в начале войны. И везде, где бы я ни был, я носил с собой последнее письмо своего брата и конверт, который отдал мне под Москвой раненый немецкий солдат.
Когда закончилась война, я сразу поехал в ту деревню, где оставил Настю. Оказалось, что женщина, взявшая девочку к себе, заболела и умерла. Теперь Настя жила в доме у старухи, у которой была своя внучка. Когда я постучался в избу старухи, дверь мне открыла девчонка лет двенадцати. «Вам кого?», - спросила она. «Мне бы хотелось увидеть твою бабушку», - ответил я. Девчонка побежала в избу, и через минуту оттуда вышла толстая старуха в платке и запачканном переднике. «Вы зачем пришли?», - спросила она меня не слишком любезно. «Я бы хотел Настеньку увидеть». «А, это вы, - махнула рукой старуха. – Настя, иди сюда! К тебе тут пришли!» Послышались лёгкие шаги, и Настенька вышла ко мне навстречу. За ней бежал большой серый кот с белыми лапками. «Ура, это ты! – обрадовалась девочка. – Ты пришёл ко мне, да?» «Да, я пришёл за тобой», - ответил я. «Ишь ты, - усмехнулась старуха, - как она рада вас видеть». «И ты заберёшь меня?! – глаза Насти светились от радости. – Правда?!» «Правда, - улыбнулся я. – Заберу». «Вот и хорошо, - сказала старуха, - забирайте. А то мне с двумя тяжеловато». «И Кузьку возьмёшь? – спросила Настя, посмотрев на кота. – Я его здесь не оставлю». «Возьму», - кивнул я.
Настенька взяла на руки кота, и мы пошли к железнодорожной станции. Светило яркое солнце, порхали бабочки, на деревьях появилась нежная молодая листва. «Как тебе жилось? – спрашивал я по дороге Настю. – Не обижали тебя?» «Тётя Аня хорошая была, не обижала, - рассказывала девочка, - и меня, и котика любила, а бабка Нинка жадная, даже молока кислого для кота жалела. И сладкое Ленке давала, а мне нет. Говорила, что обойдусь я». «Не расстраивайся, теперь по-другому жить будем», - утешил я девочку. «А куда мы сейчас едем?» - спросила она. «В Москву. Ты, наверно, там ещё ни разу не была». Настя покачала головой. «Вот, как раз посмотришь красивый город, столицу».
Когда мы с Настей гуляли по Арбату, я встретил нечаянно своего друга. За годы войны неуловимо изменилось его лицо. В его глазах отражалась немая печаль. Да, то, что мы с ним видели, невозможно забыть. «Привет, - сказал я, пожимая ему руку. – Рад тебя увидеть!» «И я рад, - улыбнулся он в ответ. – Я смотрю, у тебя дочка появилась». «Да, это та самая девочка, которую я тогда из сгоревшей деревни забрал. Настенька её зовут». «А у меня вот никого нет, - друг тяжело вздохнул. – Совсем никого». «Ну ладно тебе, не вешай нос, ведь Победа! – воскликнул я. – Пойдём с нами, а потом я приглашаю тебя к себе в гости. Мне как раз мать письмо прислала, ждёт меня, поехали». «Что ж, спасибо тебе, - в печальных глазах друга промелькнула светлая искорка. – Спасибо, что меня не забываешь».
Друг присоединился к нам с Настей, и мы втроём продолжили прогулку. Мы с другом вспоминали недавние события войны, нашего командира, потом заговорили о медалях, которыми нас наградили. Казалось, всё это было так давно, но мы помнили каждую освобождённую деревню, каждое выполненное боевое задание.
Мы дошли до Александровского сада и остановились у грота, построенного в память о восстановлении Москвы после Отечественной войны 1812 года. Грот был создан из гранита и осколков разрушенных московских зданий. Настя устала, и я взял её на руки вместе с её котом Кузькой.
Я заметил офицера, стоящего рядом с нами. Он тоже, как и мы, рассматривал грот и даже дотрагивался до него руками. Ясно было, что этот человек здесь впервые. Я не видел его лица, скрытого под тенью фуражки, на которой сверкала красная звезда. Офицер подошёл к нам. «Спасибо за то, что ты в сорок первом году меня в живых оставил», - сказал он, обращаясь ко мне. В его речи слышался лёгкий иностранный акцент. Я удивился. «Вы меня ни с кем не перепутали? – спросил я. – Это был не кто-то другой, а…» «А именно ты», - офицер приподнял фуражку. Я невольно сделал шаг назад. Это был тот самый раненый немецкий солдат. «Не ожидал? – офицер улыбнулся. – Конечно, нет, ведь не каждый может признать противника правым. Но я признал». «Что?», - удивился я ещё больше. «Да, зимой сорок второго года я перешёл на сторону русских. Я возненавидел фашистов…» «Это же ты! – наконец опомнился я. – И теперь ты с нами?!» «Да, теперь я с вами, - кивнул офицер, - и позволь пожать тебе руку. Ведь ты помиловал меня тогда. И выходит, не зря. Ведь я ненавижу фашистов». Я молчал, не найдясь, что ответить. «Ты, конечно, хочешь спросить, почему, - офицер заметил моё замешательство. – Потому что я увидел, насколько они жестоки. Помнишь тот конверт, который я дал тебе? В нём лежали крест и мой рисунок. В углу рисунка я написал: «Со мной все ангелы небесные». Но, когда я увидел фашистскую жестокость, меня охватил ужас. Никогда мне ещё не было так страшно, как тогда. Я не хочу уточнять, что именно я видел. Я понял, что если я буду и дальше воевать на стороне фашистов, я откажусь от человеческого облика, и все «ангелы небесные» проклянут меня. Я перешёл на сторону советской страны, и теперь я вместе с ней радуюсь Победе. Ведь теперь советская страна мне так же дорога и любима, как тебе». «Поздравляю тебя, - произнёс я с гордостью в голосе. – Кстати, твой конверт до сих пор у меня. Я сохранил его». «Хорошо, - ответил офицер, - пусть он будет символом твоего благородства».
«Скажи, - обратился ко мне мой друг, который доселе молчал, переводя взгляд то на меня, то на офицера, - разве всё это не имеет цены?» «Это бесценно», - ответил я.
В то самое мгновение я понял, что за смысл таился в последнем письме моего брата, и о какой награде говорил мне друг в начале войны…

Гришанова Елизавета, 18 лет, Москва

Рейтинг: 3